-- С первого раза производит несколько странное впечатление... Нисколько не поражает... Его даже можно принять за полуинтеллигента. Но если присмотреться, -- сейчас видно, что это очень крупная и оригинальная личность.
Чуть ли не в тот же день один из видных членов партии социалистов-революционеров, С., временно находившийся с семьею в Женеве, пригласил меня к себе, сказав, что у него будет Гапон.
Пришел я к С. часов в 9 вечера. Кроме хозяев, нашел в комнате человека лет 30, худого, но крепкого, очень смуглого, с длинным характерным носом, тонким, с горбинкой и плоским у конца; тонкими губами и глубоко сидящими черными быстрыми и беспокойными глазами, которые точно хватали взором впечатления и уносили их куда-то вглубь. Было в этих глазах нечто острое, пытливое и лукавое. Волосы на голове были коротко острижены. По лицу можно было принять его за армянина, еврея или южного итальянца.
Одет был с иголочки, в новенькой паре, носил лакированные башмаки и яркий цветной галстук. Сидел несколько согнувшись, держа руки, сложенные ладонями, между колен.
В общем, эта фигура казалась мизерной, и, по внешнему виду, можно было сказать, что это мелкий приказчик или коммивояжер.
Несмотря на то, что я ожидал встретить Гапона и видел его карточку (в священническом облачении), мне в первую минуту и в голову не пришло, что это он и есть, до того не походил он на свою карточку и не соответствовал тому представлению о священнике-революционере, которое у меня сложилось.
Догадался я, что предо мною Гапон, только из разговора. Когда я пришел, Гапон подробно рассказывал об организации рабочих отделов до их выступления. Помню, что сразу меня сильно поразил тон, каким велся рассказ. Торопливо, нервно, сбиваясь и повторяя по нескольку раз одно и то же слово, Гапон не столько излагал фактическую историю своей организации, сколько старался подчеркнуть, выставить на вид, что с самого начала действовал по строго выработанному плану, неуклонно и систематически подготовлял революционное выступление; что, обманывая зоркость властей, он, в то же время, не открывал своего плана революционерам, боясь, чтобы они не испортили дела. Мирное шествие с иконами было с его стороны макиавеллиевским приемом, чтобы поставить правительство в безвыходное положение. Особенно поразило меня, что, говоря все это, он как будто старался оправдаться, снять с себя какое-то подозрение.
Еще больше поразило меня отношение С. к рассказу Гапона. С., человек с сильной волей, кипучей энергией и революционной дерзостью, по натуре имел нечто общее с Гапоном. Сидя развалившись, он глядел на Гапона в упор острым стальным взглядом. И в этом пронизывающем взгляде явно выражались недоверие, насмешка, чуть ли не презрение. Гапон чувствовал себя неловко под этим взглядом и все более волновался.
-- А с Зубатовым у вас раньше не было близких отношений? -- вдруг поставил ему С. в упор вопрос.
Гапон заволновался, даже приподнялся с места.