Насколько этот рассказ соответствовал истине, не берусь судить. Замечу лишь, что в это время Гапон, окончательно перекочевавший в лагерь социалистов-революционеров, был крайне враждебно настроен против социал-демократов, возмущался их доктринерством и умеренностью. Особенно усилилось его неприязненное отношение к ним после того, как получилась напечатанная в России прокламация одного из социал-демократических комитетов, в которой Гапон был назван "обнаглевшим попом". Хотя в центральном органе партии, "Искре", было высказано порицание комитету за эту прокламацию, однако Гапон не мог простить ее социал-демократам.
IV.
Гапон в это время подчеркивал, что стоит вне партий, и объяснял, что, по своему положению, не должен вступать ни в какую партию. Но вместе с этим все больше сходился с социалистами-революционерами и, находясь всецело под их влиянием, восхищался их деятельностью и часто повторял, что это "единственно живые люди". Больше всего симпатизировал он террористической деятельности партии. Находясь еще всецело под впечатлением событий 9 января, он в то время был ярым террористом, постоянно говорил о бомбах, проповедовал массовый и единичный террор, и речь его пестрила отборной руганью по адресу властей и словечками, в которых фигурировало слово кровь: "кровосос", "товарищи, спаянные кровью", и т. п.
О программе партии и ее теоретических основах Гапон имел довольно-таки смутное и поверхностное представление. Правда, в его комнате лежала куча брошюр, набранных им для ознакомления с программными вопросами, но он, вероятно, ни одной из них не прочел. По крайней мере, в то время, когда я его знал, он не был в состоянии сосредоточить внимание для прочтения даже газетной статьи. Несколько раз мне приходилось видеть, как принимался читать какую-нибудь статейку, но бросал на десятой строчке со словами:
-- После, после прочту! А то -- расскажите мне содержание, расскажите!
Поразительно легко схватывал чужие мысли и общий характер всякого направления. Таким образом, через какой-нибудь месяц по приезде за границу, он уже совершенно свободно обращался с программными и полемическими терминами и в разговоре мог произвести впечатление человека, который au courant партийных программ и разногласий. На самом же деле он не только ничего этого не знал, но в глубине души совершенно не интересовался этим, не стремился разбираться в вопросах, которые казались ему лишними и ненужными для революции.
-- Прокисли, прокисли все здешние революционеры с их программами, теориями и спорами! -- говорил он. -- Совершенно оторваны от жизни, не знают ни России, ни того, что теперь нужно. Особенно -- не понимают рабочего человека, хотя много и говорят о нем.
Уже с самого начала в его речах прорывалась неприязненная нотка по отношению к революционным партиям. Находясь в среде партийных людей, сдерживал себя. Но иногда эта неприязненность прорывалась в резкой форме.
Помню, однажды зашла речь о роли социал-демократических организаций в подготовлении выступления 9 января. Кто-то в разговоре или в печати высказал, что социал-демократы руководили рабочими отделами, а в последние дни до 9 января всецело овладели движением. Гапон пришел в ярость.
-- Да я их гнал, в шею гнал из отделов! -- кричал он. -- Они мне только мешали. Чуть не провалили всего дела! A рабочие мои прямо не выносили их, несколько раз собирались бить этих незваных пропагандистов. Мне приходилось спасать их!