Народная масса, въ томъ числѣ и русскій солдатъ, видитъ въ войнѣ фатальное явленіе, предопредѣленное свыше испытаніе. Человѣкъ изъ народа идетъ въ солдаты, а затѣмъ идетъ на войну только въ силу роковой необходимости. Датъ присягу служить не за страхъ, а за совѣсть, не жалѣя живота, онъ добросовѣстно выполняетъ свой долгъ, мужественно переноситъ всѣ труды и лишенія и безъ колебанія идетъ на вѣрную смерть. Но "солдатчина" не становится для него ремесломъ, жизненнымъ дѣломъ. Война не вдохновляетъ русскаго солдата, не создаетъ у него ни особой кастовой психологіи, ни кастовой морали, какъ у воиновъ другихъ народовъ. Конечно, у солдата должны создаваться свои особенныя привязанности осъ товарищамъ, къ полку -- и это выражается иногда въ очень трогательной формѣ. В. И. Немировичъ-Данченко разсказываетъ такой эпизодъ изъ русско-турецкой войны. На носилкахъ лежитъ смертельно-раненый унтеръ-офицеръ, и по его лицу текутъ слезы.
-- Не плачь... Будешь здоровъ!-- утѣшаютъ его врачи.
-- Да не о себѣ я...
-- О чемъ же ты?
-- Житомирскій полкъ нашъ кончается!
"Такъ это было сказано, что у всѣхъ кругомъ показались на глазахъ слезы. Видимо сжился онъ съ своимъ полкомъ, ему -- отцомъ и матерью, братомъ и женой былъ онъ" {"Годъ войны", I, 97.}. Но тотъ же авторъ констатируетъ, что "нашъ солдатъ -- прежде всего не шовинистъ". Свидѣтельствуютъ объ этомъ и Л. Н. Толстой, и Достоевскій, и Гл. Успенскій, и другіе. Солдатъ хорошо помнитъ, что не онъ войну начало, и не отъ него зависитъ окончаніе ея. Герой Гл. Успенскаго, Кудинымъ, на всѣ вопросы отвѣчаетъ: "Тамъ, брата, не разсуждаютъ". И этимъ опредѣляется отношеніе нашего солдата къ войнѣ. Онъ знаетъ, что въ войнѣ его воля никакой роли не играетъ. И отдавая, не разсуждая, свою жизнь, онъ снимаетъ съ себя отвѣтственность за свои дѣйствія, не приписываетъ себѣ ни лавровъ побѣдъ, ни позора пораженія. Вся отвѣтственность передъ Богомъ, царемъ и родиной падаетъ на организаторовъ и руководителей войны -- на генераловъ. И если, при побѣдѣ, генералы воспѣваются въ пѣсняхъ и окружаются ореоломъ славы, то при пораженіи они же обвиняются въ неумѣлости и измѣнѣ.
Въ соотвѣтствіи съ такимъ воззрѣніемъ солдата на его роль въ войнѣ, сложились и отношенія сто ко всѣмъ явленіямъ боевой жизни и дѣятельности. Въ противоположность европейскому солдату, который считаетъ крайнимъ позоромъ проявленіе боязни, русскій солдатъ, даже совершая чудеса храбрости, нисколько не стыдится "плакать и слезами уливаться" и съ поразительной простотой говоритъ о своей боязни смерти отъ шальной пули или штыка, о той инстинктивной боязни смерти, которая присуща всякому здоровому человѣку, но которую только по истинѣ храбрые люди способны преодолѣть.
Солдатикъ въ "Войнѣ и мирѣ", разсказываетъ послѣ битвы:
-- "Какъ оно пролетитъ мимо меня, дяденька, ядро-то -- я такъ и обмеръ. Право, ей Богу, такъ испужался -- бѣда!" -- говорилъ этотъ солдатикъ, будто хвастаясь тѣмъ, что испугался.
Когда Пьеръ спокойно стоитъ на батареѣ, гдѣ падаетъ градъ снарядовъ, жъ нему обращается "краснорожій, широкій солдатъ, оскаливая крѣпкіе бѣлые зубы: