"Меня поражало,-- пишетъ Якушинъ,-- благодушіе раненыхъ разсказчиковъ объ ихъ подвигахъ, равнодушіе или, лучше сказать, крайнее отсутствіе самохвальства въ разсказахъ людей, бывшихъ въ страшныхъ опасностяхъ". (Соч. 164).
Л. Н. Толстой неоднократно констатируетъ это равнодушіе и къ своимъ подвигамъ и къ своимъ пораженіямъ. Отмѣчаетъ отъ также "странность, которую всякій можетъ замѣтить: создать, раненый въ дѣлѣ, всегда считаетъ его проиграннымъ и ужасно кровопролитнымъ".
Послѣ взятія одной траншеи подъ Севастополемъ, раненые солдаты утверждали, что "должно за ними траншея осталась -- совсѣмъ одолѣли".
-- "Подступило ихъ, ваше благородіе, сила,-- говорилъ солдатъ.-- Лѣзутъ на валъ, да и шабашъ. Одолѣли совсѣмъ, ваше благородіе!
-- Какъ одолѣли?.. Да вѣдь вы отбили же?
-- Гдѣ тутъ отбить, когда его вся сила подошла! Перебилъ всѣхъ нашихъ и синкурсу не подаютъ.
-- Ну, какъ вамъ не стыдно! Отдали траншею? Это ужасно!-- сказалъ Голицынъ, огорченный этимъ равнодушіемъ.
-- Что же, когда ихъ сила,-- проворчалъ солдатикъ".
Это же самое отмѣчаетъ и Немировичъ-Данченко": "Нужно отмѣтить,-- пишетъ онъ,-- удивительную чуткость солдата на тревожные слухи... Главными распространителями такихъ тревожныхъ извѣстій являются, разумѣется, раненые: имъ, большею частью, кажется все потеряннымъ... Отчасти чуткость солдата къ тревожнымъ и печальнымъ вѣстямъ объясняется характеристическою особенностью нашего христолюбиваго воинства. Нашъ солдатъ,-- прежде всего не шовинистъ. Онъ не вѣритъ въ слабость непріятеля и не самообольщается собственной своей силой. Онъ чрезвычайно скроменъ" {"Годъ войны", I, 264.}. "Никогда не нужно вѣрить,-- продолжаетъ авторъ въ другомъ мѣстѣ,-- раненому, возвращающемуся съ бою. То же, что мнѣ встрѣтилось на Шишкѣ, и здѣсь одинаково кинулось въ глаза. Спрашиваютъ у раненаго, когда мы уже заняли траншею и выбили турокъ:
-- Ну, что, какъ дѣла?