Однажды вечером к нам снова пришел Афтанидес, стройный, как тростник, сильный и загорелый; он обнял нас, мы расцеловались, и затем он стал рассказывать о широком море, о твердынях Мальты, о своеобразных могилах Египта. Рассказы его звучали так чудесно, словно это были легенды, передаваемые священниками; я смотрел на него с известного рода благоговением:
-- Как ты много знаешь, -- воскликнул я, -- и как чудно умеешь ты рассказывать!
-- Но ты сам рассказал мне самое лучшее, что только я слышал! -- возразил он. -- Ты рассказал мне то, что никогда уж с тех пор не покидало моих мыслей; ты рассказал мне о прекрасном древнем обычае, о братском союзе, -- об обычае, которому мне очень хотелось бы последовать. Брат, пойдем и мы с тобой в церковь, как сделали твой отец и отец Анастасии. Она сама, эта прекрасная и невинная девушка, наша сестра, и посвятит нас. Ни у кого нет таких прекрасных обычаев, как у нас, греков!
Анастасия покраснела, как распускающаяся роза, а моя мать поцеловала Афтанндеса.
На расстоянии часа ходьбы от нашей хижины, там, где на скале лежит рыхлая земля, и где одиноко стоящие деревья бросают свою тень на путника, стояла маленькая церковь; серебряная лампа висела перед алтарем.
Я надел свои лучшие одежды; белая фустанелла пышными складками падала мне до колен, и красный камзол плотно и стройно охватывал мой стан, а на голове была феска, украшенная серебряной кистью. За поясом у меня были заткнуты нож и пистолеты. Афтанидес надел синий костюм греческих моряков; серебряный медальон с изображением Богородицы висел у него на груди; пояс его отличался такой роскошью, какую себе обыкновенно позволяют только богатые господа. Все могли заметить, что мы отправлялись на какое-то торжество. Мы вошли в маленькую, уединенную часовню, где вечернее солнце сквозь открытую дверь озаряло горящую лампаду и пестрые изображения святых на золотом фоне. Мы преклонили колени на ступенях алтаря, и Анастасия стала перед нами; белая ткань окутывала её фигуру легкими, свободными складками; белую шею охватывала цепь старых и новых монет, которые падали на её грудь; черные волосы были связаны на голове пышным узлом, прикрытым небольшим головным убором из серебряных и золотых монет, найденных в старом храме. Ни одна греческая девушка не имела лучшего убора.
Всё лицо её вдохновенно сияло, и глаза лучились, как звезды.
Тихо молились мы все трое, затем она спросила у нас:
-- Хотите ли вы быть друзьями и в жизни, и после смерти?
-- Да! -- ответили мы.