-- Хотите ли вы, чтобы ни произошло с вами, вечно помнить: мой брат -- часть меня самого; моя тайна, мое счастье -- принадлежат и ему; самопожертвование, долготерпение, -- всё во мне принадлежит ему так же, как и мне?
И мы повторили свое: "да!"
Она соединила наши руки, поцеловала обоих в лоб, и мы снова стали тихо молиться. Тогда из царских дверей алтаря вышел священник и благословил нас всех троих, а затем раздалось пение за стеною алтаря. Союз вечной дружбы был заключен. Когда мы поднялись с колен, я увидел свою мать, рыдавшую у дверей часовни.
Какое веселье воцарилось в нашей маленькой хижине и у дельфийского источника! Вечером накануне отъезда Афтанидеса мы оба сидели в задумчивости у склона скалы, его рука охватила мою талию я обнимал его шею; мы говорили о несчастьях Греции, о мужчинах, на которых она могла бы положиться. Каждая сокровенная мысль наша была ясна обоим; вдруг я схватил его за руку.
-- Ты должен узнать еще одно, -- одно, что до этой минуты было известно лишь мне и Господу моему! Вся душа моя переполнена любовью, любовью более сильной, чем даже любовь моя к тебе и к моей матери!..
-- Кого же ты любишь? -- спросил Афтанидес, и лицо его, и шея покрылись румянцем.
-- Я люблю Анастасию! -- сказал я.
Рука его задрожала в моей руке, и он стал бледен, как мертвец; я это видел; я понял его; и мне показалось, что и моя рука задрожала; я склонился к нему, поцеловал его в лоб и прошептал:
-- Я никогда не говорил ей об этом, может быть, она не любит меня! Брат, подумай! Я видел ее каждый день; она выросла рядом со мною, тесно слившись со мною душевно!
-- И она будет твоею! -- сказал он, -- твоею! Я не смею и не хочу тебе лгать. Я тоже люблю ее! Но завтра я уезжаю! Мы увидимся только через год, а к тому времени вы уже будете обвенчаны, не правда ли? У меня есть немного золота, -- оно будет твоим, ты должен его взять; ты его возьмешь!