Когда Эльза увидела всё, что было так близко её сердцу, улыбка показалась на её устах, и румянец снова вернулся к щекам. Она подумала об освобождении своих братьев, поцеловала руку короля, а он прижал ее к своему сердцу и повелел звонить во все церковные колокола, чтоб объявить о его свадьбе. Прекрасной, немой девушке из леса предстояло сделаться королевой всей страны.
Тогда архиепископ стал нашептывать злые наветы королю, но они не проникали в его сердце, и свадьба была отпразднована; архиепископ сам должен был возложить корону на её голову, и он нарочно, с злым умыслом, так надвинул узкий обруч ей на лоб, чтобы причинить ей мучительную боль. Но тяжелее еще был обруч, сдавливавший её сердце, -- это была печаль о братьях. Она не чувствовала телесных страданий. Уста её были немы; ведь одно её слово стоило бы жизни её братьям; но в её глазах выражалась искренняя любовь к доброму, прекрасному королю, который делал всё, что мог, чтобы порадовать ее.
Всем сердцем привязывалась она к нему, и любовь её с каждым Днем становилась сильнее. О, если бы только она могла довериться ему и пожаловаться на свое горе! Но она должна была оставаться немой и молча довершать свое дело. По ночам она тайком покидала его, шла в маленькую комнатку, обращенную в пещеру, и вязала одну рубашку за другой. Когда она начала седьмую, весь её запас ниток вышел. Она знала, что на кладбище растет крапива, которая ей нужна; но ей следовало самой нарвать ее. Как могла она незаметно выйти из замка и пойти туда?
"О, что значит боль в моих пальцах по сравнению с муками, которые терпит мое сердце!" -- думала она. -- "Я должна попытаться! Господь не оставит меня!"
С замиранием сердца, точно собираясь совершить дурной поступок, она в светлую, лунную ночь прокралась в сад и направилась по аллеям и по пустым улицам к кладбищу. Там, на одной из самых широких могильных плит она увидела ламий, сидящих кружком. Эти безобразные колдуньи сняли свои грязные лохмотья, словно собирались купаться, длинными, костлявыми, пальцами разрыли свежие могилы и с дьявольской жадностью вытаскивали трупы и пожирали их. Эльза прошла около них, и они уставили на нее свои злые глаза, но она тихо про себя произносила молитвы, набрала жгучей крапивы и отнесла ее домой в замок.
Только один человек видел ее, -- это был архиепископ; он бодрствовал, когда все другие спали. Теперь, по-видимому, он имел полное право думать, что с королевой что-то неладно; это была колдунья, которая и околдовала своими чарами короля и народ.
В исповедальне рассказал он королю, что видел и чего опасался. И когда жестокие слова лились из его уст, изображения святых качали головами, точно хотели сказать: -- "Это неправда! Эльза невинна!" Но архиепископ объяснил это иначе; по его мнению, они свидетельствовали против королевы, покачивая головами при рассказе о её грехах.
Крупные слезы скатились по щекам короля; он вернулся домой с закравшимся в сердце сомнением и ночью только притворился спящим: успокоительный сон не сошел на него; и вдруг он заметил, что Эльза встала. Каждую ночь уходила она, и каждый раз он тихо следовал за нею и видел, как она исчезала в своей каморке.
День ото дня лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее; Эльза видела это, но не понимала, почему это происходило; и всё же мрачность короля пугала ее; чего только не выстрадала она в душе ради своих братьев! На королевский бархат и пурпур лились её горючие слезы; они сияли там, как сверкающие бриллианты, а все женщины, видевшие эти богатства и великолепия, желали быть на месте королевы. Между тем работа её подходила к концу; недоставало еще только одной рубашки; но нитей у неё больше не было, и не было также ни одного стебля крапивы. Один еще раз, теперь уже в последний раз, должна она была пойти на кладбище, чтобы нарвать несколько горстей крапивы. Она со страхом думала об этом одиноком паломничестве и об ужасных ламиях; но воля её была тверда, как тверда была и надежда её на Бога.
Эльза пошла; но король и архиепископ последовали за нею. Они увидели, как она исчезла за калиткой кладбища, и когда они, в свою очередь, подошли к кладбищу, ламии сидели на гробовой плите, как их видела Эльза в первый раз; король отвернулся, потому что между ними он представлял себе ту, головка которой еще в этот вечер покоилась у него на груди.