На холсте сидели две лягушки; глаза их так и блестели от удовольствия.
-- Славная погода! -- сказала одна. -- Какая свежесть! Этот холст чудесно задерживает воду! У меня даже задние ноги зачесались: так бы вот и поплыла!
-- Хотела бы я знать, -- сказала другая, -- нашла ли где-нибудь ласточка, что летает так далеко, лучший климат, чем у нас? Этакие дожди, сырость -- чудо! Право, словно сидишь в сырой канаве! Кто не радуется такой погоде, тот не сын своего отечества!
-- Вы, значит, не бывали в царской конюшне? -- спросил их навозный жук. -- Там и сыро, и тепло, и пахнет чудесно! Вот к чему я привык! Там климат по мне, да его не возьмешь с собою в дорогу! Нет ли здесь в саду хоть парника, где бы знатные особы вроде меня могли найти приют и чувствовать себя как дома?
Но лягушки не поняли его или не хотели понять.
-- Я никогда не спрашиваю два раза! -- заявил навозный жук, повторив свой вопрос три раза и все-таки не добившись ответа.
Жук отправился дальше и наткнулся на черепок от горшка. Ему не следовало бы лежать тут, но раз он лежал, под ним можно было найти приют. Под ним и жило несколько семейств клещей. Им простора не требовалось -- было бы общество. Клещихи отличаются материнской нежностью, и у них поэтому каждый малютка был чудом ума и красоты.
-- Наш сынок помолвлен! -- сказала одна мамаша. -- Милая невинность! Его заветнейшая мечта -- заползти в ухо к священнику. Он совсем еще дитя; помолвка удержит его от сумасбродств. Ах, какая это радость для матери!
-- А наш сын, -- сказала другая, -- едва вылупился, а уж сейчас за шалости! Такой живчик! Ну, да надо же молодежи перебеситься! Это большая радость для матери! Не правда ли, господин навозный жук? -- Они узнали пришельца по фигуре.
-- Вы обе правы! -- сказал жук, и клещихи пригласили его проползти к ним, насколько он мог подлезть под черепок.