Кому из нас неизвестно то душевное настроение, в котором часто высказываешь сомнение в чём-либо таком, относительно чего в сущности и не сомневаешься -- только из желания услышать от собеседника подтверждение своих собственных мыслей. Очень может быть, что и Эленшлегер в данном случае испытывал ту же потребность, или же просто хотел испытать твёрдость моей веры. Мы говорили о вечной жизни, и Эленшлегер заметил вскользь: "А вы так уверены в будущей жизни?" Я принялся отстаивать свою уверенность ссылкою на справедливость Божию, и в пылу разговора брякнул: "Человек вправе требовать этого!" Эленшлегер возразил: "Опять, разве не великое тщеславие с вашей стороны требовать вечной жизни? Разве Бог уже не дал вам бесконечно много и в этой жизни? Я сознаю, -- продолжал он: -- какую бесконечную милость оказал Он в этой жизни мне, и когда настанет мой смертный час, я закрою глаза, с благодарностью благословляя Его имя! Если же Он дарует мне вдобавок вечную жизнь, то я приму её, как новую бесконечную милость!" "Так можете говорить вы!" сказал я: "Господь излил на вас свои щедроты на земле; не обделил Он и меня, но сколько людей поставлены на этом свете совсем в иные условия, брошены в свет больными и телом и духом, обречены на горе и нужду! Зачем же они должны так страдать, откуда такое неравенство? Оно было бы несправедливостью, а Господь не может её допустить! Он воздаёт, возвышает и разрешает то, чего мы не в силах разрешить!" Вот эти-то мысли и были положены в основу рассказа "На дюнах". По выходе его в свет, один критик отозвался, что слова сомнения, на которых построена вся сказка, вряд ли были услышаны мною от кого-либо, не говоря уже о том, чтобы я сам мог носить их в своей душе, и что рассказ вследствие этого грешит против истины. Насколько помню, этим же критиком, или другим столь же сведущим лицом, было высказано также, что всякий, кто прочтёт мои описания Ютландии и Скагена и сам отправится туда в чаянии найти такую именно поэтическую природу, наверно разочаруется. Случилось, однако, так, что г. Бринк Сейделин, человек, который лучше всех мог судить о правдивости моих описаний (он сам дал превосходное описание Скагена в "Областных ведомостях"), как раз явился ко мне, чтобы выразить своё искреннее удовольствие по поводу верности и правдивости, с которыми я обрисовал тамошнюю природу. Получил я затем письмо и от скагенского священника: и ему очень понравились описания природы -- главным образом своею правдивостью. Кончалось же его письмо так: "Мы сами готовы поверить вашему рассказу и говорить чужеземцам, посещающим песчаную насыпь над церковью: "Здесь погребён Юрген!"
Один молодой человек из местных жителей оказал мне, во время моего пребывания на дюнах, большое внимание, ездил со мной по окрестностям и к "старому Скагену". По дороге туда мы проезжали мимо засыпанной церкви, от которой виднелся лишь верх колокольни, служивший как бы маяком для моряков. Спутник мой не захотел предпринять утомительной прогулки по песку, я же слез с телеги и один взобрался на насыпь, которую затем и описал в своём рассказе. И вдруг, я слышу потом, что мой вообще любезный проводник, прочитав "На дюнах", рассказывает, что я никогда не был на насыпи, -- он знает это, так как сам ездил со мною по окрестностям! Многих, кажется, очень позабавило такое утверждение, будто я описываю то, чего не видал сам, но меня нисколько. И вот, однажды я встречаю в Копенгагене того самого господина и спрашиваю его: "А вы помните ещё нашу поездку?" "Как же", ответил он "мы, ведь, проезжали внизу, мимо церкви, когда ехали в Старый Скаген!" "Проехали мимо вы", говорю я ему: "но как же вы не помните, что я слезал с телеги и пешком взбирался наверх". И я подробно описал ему всё, что видел там примечательного. "Всё это точь-в-точь так!" -- сказал он: "И в таком случае вы, конечно, побывали там; я просто позабыл об этом!" Я напомнил ему также о том месте, где я догнал его и поехал с ним дальше. "Помню, помню!" сказал он на это: "Да сам-то я не взбирался наверх, ну, думал, что и вы тоже не взбирались!" Я сообщаю этот маленький факт ради самого факта, а то, пожалуй, после моей смерти кто-нибудь, услыхав эту историю, из собственных уст моего "проводника", поверит, что я описываю то, чего сам не видал никогда.
Из разговоров с местными крестьянами и рыбаками я вынес много характерных сведений, которыми также воспользовался в своём рассказе; но как раз относительно одной из таких характерных подробностей я и получил от одного рецензента дружеский совет -- "пользоваться для подобных описаний указаниями местных жителей". А я как раз это и сделал!
"На дюнах" доставила мне сердечное спасибо и близкое знакомство поэта Паллюдана-Мюллера, которыми я настолько дорожу, что и упоминаю о них здесь.
"Два брата" -- фантастическая виньетка к жизни братьев Эрстед.
"Старый колокол" написан по приглашению внести свою лепту в "Альбом Шиллера". Я захотел ввести в эту сказку датский элемент, и кто прочтет её, увидит, удалось ли мне это.
Весною 1861 года вышли "Новые сказки и истории". В этот выпуск, посвящённый министру народного просвещения Д. Г. Монраду вошли: "Двенадцать пассажиров", "Навозный жук", "Уж что старик сделает, то и ладно!", "Камень мудрецов", "Снегур", "На утином дворе" и "Муза нового века".
В одном из нумеров журнала " Household words " Чарльз Диккенс поместил некоторые из арабских пословиц и поговорок; из них он особенно отметил следующую: "Дают золотые подковы царской лошади, а навозный жук тоже протягивает ножки!", "Мы рекомендуем" -- говорит Диккенс в своём примечании к этим пословицам -- " Г. Х. Андерсену написать на эту тему сказку". И желание у меня было явилось, да сказка-то нет! Только девять лет спустя, во время посещения уютного поместья Баснэса, где я случайно опять прочёл это приглашение Диккенса, в голове у меня сразу сложилась сказка "Навозный жук".
"Уж что старик сделает, то и ладно" принадлежит к датским народным сказкам, слышанным мною в детстве; я только пересказал её по-своему.
В течение этих многих лет, я, если можно так выразиться, испытал свои силы во всех радиусах сказочного круга, и поэтому мне нередко приходили в голову идеи или мотивы, уже затронутые мною раньше, но я в таких случаях или совсем отказывался от них или старался облечь их в совершенно новую форму. Таким образом рассказ "Камень мудрецов" получил восточный колорит и сильно отзывается аллегорией. Меня часто упрекали в философском направлении последних сказок, что, дескать, не в моём жанре; повод к таким упрёкам подали, вероятно, главным образом упомянутая сказка и помещённая в том же выпуске фантазия "Муза нового века". Последняя, однако, совершенно в духе всех моих сказок. Вообще и говорили и писали, что этот выпуск слабее всех прежних, а между тем в него входят две из наиболее удавшихся мне по форме сказок: "Уж что старик сделает, то и ладно!" и "Снегур". Последний написан к Рождеству, во время пребывания моего в прекрасном Баснэсе и предпочтительно перед всеми другими сказками достиг большой популярности, благодаря превосходной передаче его артистом королевского театра Манциусом.