"Альбом крестного" имеет свою краткую историю.
Однажды я встретил на улице нашего заслуженного археолога Томсена, только что вернувшегося из Парижа; он рассказал мне, что видел там в одном из второстепенных театров что-то вроде исторической народной комедии, сюжетом для которой послужило развитие Парижа, как города. В общем комедия была, по словам Томсена, лишена всякой поэтичности, плохо скомпонована, но всё-таки интересна, как ряд картин, рисующих различные эпохи. Он полагал, что я мог бы воспользоваться этою идеей и написать для нашего "Казино" более поэтическую народную комедию, в которой было бы изображено историческое развитие Копенгагена. В то время, как я обдумывал план этой комедии, наступил как раз тот памятный вечер, в который Копенгаген впервые осветился газом. Но бок о бок с газовыми горели в этот вечер в последний раз и ворванные фонари, как бы для сравнения или сопоставления с новыми. Вот это-то сопоставление и послужило мне рамкой для целого ряда исторических картин. Для того же, чтобы провести через всё произведение красною нитью идею красоты, я решил ввести в него мощные каменные глыбы, ещё с незапамятных времён занесённые на мель, на которой затем воздвигся Акселев дом, а в наше время послужившие основанием для здания -- хранилища образов красоты, изваянных из мрамора Торвальдсеном. Долго я трудился над разработкой этой идеи, но она уж чересчур разрослась; да если бы даже я и довёл её до конца, то всё равно её нельзя было бы поставить на небольшой сцене "Казино" и при наличных силах труппы этого театра. Вследствие этого я отказался от своей первоначальной мысли, но воспользовался затем самою идеей для альбома-тетрадки, в которую я вклеивал рисунки, собранные и вырезанные отовсюду. Рисунки эти я связал краткими рассказцами, и вышла связная история "Житье-бытье Копенгагена или Ворвань и Газ". Гораздо позже история эта была напечатана в " Illustreret Tidende ", разумеется, без моих рисунков и в сокращенном виде. Впоследствии же она перешла в "Путевые очерки и наброски пером" ( "Собрание Сочинений, 28-й том" ), но критика нашла, что место её скорее между сказками и историями. Вот почему она и помещена в данном собрании сказок.
Сказка "Тряпье" написана гораздо раньше "Альбома крестного". В то время норвежская литература ещё не отличалась тою свежестью, значением и разнообразием, как теперь. Мунк только что начал писать; Бьёрнсона, Ибсена, Ионаса Лие, Магдалены Торесен и др. ещё не знали, но норвежцы уже начали сильно прохаживаться насчёт датских писателей, не пощадили даже и Эленшлегера. Меня это взорвало, и мне захотелось тоже сказать своё слово, отщёлкать норвежцев в какой-нибудь маленькой сказке. Я и написал её в следующее же лето во время продолжительного пребывания в Силькеборге, где я гостил у бумажного фабриканта Михаэля Древсена. Там я ежедневно видел перед фабрикою огромные кучи тряпья, собранного отовсюду. Сказку нашли забавною, но сам я находил в ней больше пчелиного яда, чем мёда поэзии, и отложил её в сторону. Много лет спустя, когда сатира -- если таковая есть в сказке -- уже утратила силу современности, я опять взялся за неё и отнесся к обеим тряпкам одинаково доброжелательно и юмористично. Как датские, так и норвежские друзья мои посоветовали мне напечатать эту сказку, и я поместил её в "Народном календаре" 1869 г.
Сказка "Вэн и Глэн" возникла из импровизированного мною тоста за обедом в Гольстейнборге, где собрались копенгагенские инженеры обсудить проект соединения Глэна с Зеландией.
В 1868 г. вышла отдельным выпуском сказка "Дриада". Весною 1867 г. я посетил всемирную выставку в Париже, и никогда ещё город этот не производил на меня такого сильного и полного впечатления, как в это посещение. К моему прибытию главное здание выставки было возведено, но самая выставка ещё не вполне закончена и всё-таки производила уже мощное, подавляющее впечатление. Все французские и иностранные газеты шумели о великолепии выставки; один датский корреспондент уверял, что никто, кроме Чарльза Диккенса, не был бы в состоянии дать описание её; мне, однако, показалось, что это могло, пожалуй, удасться и мне. Я представил себе, какая будет для меня радость, если мне удастся выполнить эту задачу так, что я заслужу одобрение и земляков своих, и иностранцев! Воодушевленный этою мыслью, смотрел я раз из окна своего отеля на площадь, где валялось выдернутое из земли каштановое дерево; рядом с ним на телеге лежало свежее, молодое деревцо, только что привезённое из деревни, и вот, идея сказки о парижской выставке выглянула из своего убежища -- молодого зелёного деревца, Дриада кивнула мне головкой! И день за днём, и во время пребывания моего в Париже, и по возвращении домой, история жизни Дриады не переставала слагаться у меня в уме в связи с описанием парижской выставки. Последней я, однако, не видал в полном её расцвете, а между тем, я хотел дать верную и полную картину её, и мне пришлось вернуться на нее ещё раз в сентябре. Возвратившись опять в Копенгаген, я окончил сказку и посвятил её старому своему другу, поэту І. М. Тиле.
В 1870 г. вышли, также отдельным выпуском, "Три новые сказки и истории": "Предки птичницы Греты", "Доля репейника" и "Что можно придумать".
Этот выпуск я посвятил своему верному другу в тяжёлые и счастливые дни, Эдварду Коллину.
Однажды я случайно прочёл в " Laalands-Falsters Stiftstidende " (Областные ведомости Лоланда-Фальстера) кое-какие исторические заметки о личности Марии Груббе, знатной девицы, вышедшей сначала за сводного брата короля Христиана V, Ульриха Фредерика Гюльденлёве, затем за одного ютландского помещика, наконец, за бедного матроса, попавшего впоследствии на каторгу, и кончила жизнь перевозчицей на острове Фальстер.
В заметке была ссылка на "Письма Гольберга". В них Гольберг рассказывает о том, как он, молодым студентом, бежал из Копенгагена, где свирепствовала чума, на остров Фальстер и квартировал там у перевозчицы, матушки Сёрен-Сёренсен-Мёллер, некогда знатной девицы Марии Груббе. Тут был богатый материал для поэтического произведения; в "Датском атласе" и в "Народных сказаниях" Тиле я нашёл ещё некоторые сведения и написал историю: "Предки птичницы Греты"[ Сюжетом этим воспользовался также другой датский поэт, Якобсен, для своего романа " Мария Груббе ", который занимает почётное место среди художественных произведений датской литературы ].
Идею для сказки "Доля репейника" подал мне виденный мною в поле, близ Баснэса, великолепный экземпляр этого растения, который мне захотелось пересадить в сказку.