-- Пусти! Сумасшедшая!
Но Буяниха ничего не видела и трясла головой, цепко держась за Колю.
-- Миленький! Отстегали меня.
-- Пусти! -- кричал Коля.
-- Любимчик ты мой. А я тебе вчера ее... Погоди.
Она стала елозить рукой сбоку, где был карман, и вытащила две жамки, и тут же на лицо и на глаза упали частые, маленькие удары: то в неистовстве отбивался от нее Коля. Наконец Буяниху оторвали от ребенка.
Четыре дня Буяниха почти ничего не ела и с утра до ночи лежала в саду, около забора, а ночью вместо работы уходила на берег. За эти дни она ни разу не чесалась и не умывалась; лицо ее покрылось липким налетом грязи, и всюду, в волосах и на теле завелись жирные отвратительные насекомые.
На пятый день, к вечеру, Буяниха перелезла через два забора и обошла кругом Потапинский сад, обнесенный сквозной высокой огорожей. В конце сада, сквозь просветы между досками, она увидела Колю. Он был, как всегда, красивый и чистенький и занимался тем, что скатывал из хлеба шарики и выдувал их через длинную металлическую трубку, пробивая листья. Он переходил с места на место, закидывая голову вверх и выбирая для стрельбы самые высокие и недоступные листья, шептал что-то, хмурил брови и принимал грозную осанку. Сердцевидные листья яблони вздрагивали, когда в них попадал шарик, и гулко разрывались, а Буяниха тихо шла следом за Колей и боялась, что он оглянется. Но он не оглядывался, и она позвала его шепотом:
-- Енричек!
Шепот был так тих, что она сама не слышала его, и повторила громче: