"И что такое?... Вонъ у насъ и волкъ есть, и медвѣдь ходитъ, а ты спишь себѣ, и горюшки мало, а здѣсь... Ахъ, вѣтеръ-отъ какой!-- кряхтитъ солдатикъ, заходя за бастіонъ,-- Тутъ потише,-- не такъ беретъ",-- и, плотно запахнувши свой форменный тулупъ, онъ присѣлъ на камень.
А буря все реветъ, да реветъ. Послѣ полуночи она сдѣлалась еще злѣе.
"Ну, непогодь!... Ефрейторъ сказывалъ: "не зѣвай!..." Чего не зѣвать-то?-- думаетъ солдатикъ.-- Нешто въ такую непогодь кто побѣжитъ?... Прямо на погибель... Да и куда убѣжишь, когда кругомъ вода?... А отецъ?-- вдругъ мелькнуло у него въ головѣ.-- Какъ же отецъ-то бѣжалъ?... Да, я помню, какъ старикъ высокій, сѣдой, сказывалъ: "въ бочкахъ, говоритъ, плыли по морю два дня..." Да, помню, пришелъ онъ ночью, въ чуланѣ сидѣлъ, на колѣни взялъ меря къ себѣ... Цѣлуетъ, а самъ плачетъ... Мать тоже плакала... Жалко его мнѣ было. Онъ тутъ же ночью опять ушелъ. Мать говорила: "отецъ это!" Еще наказывала, чтобъ никому не говорить, что онъ былъ у насъ въ избѣ. Долго тогда не спали. Мать съ теткой все молились... Что-то матушка, жива ли... Хилую ее оставилъ... Приведетъ ли Богъ свидѣться?..."
И старуха-мать какъ живая встала въ его воображеніи.
"Вонъ она идетъ къ обѣднѣ, маленькая, сгорбленная, на палочку опирается. Бѣлый платочекъ въ рукѣ. Кланяется кому-то... Да вѣдь это Глаша! Она, она!... Здоровая, румяная, одѣта по-праздничному и лента въ косѣ. А коса-то, коса-то!... По веснѣ въ хороводъ выйдетъ -- заглядѣнье... Хорошо у насъ весной! Волга разольется широко, широко. Сядешь съ Глашей въ лодочку и уѣдешь далеко, за островъ. А на островѣ-то -- свѣжесть, тихо! Ровно одни мы на свѣтѣ остались: и жить бы, и умереть такъ. И смерть не страшна. Однова вѣзъ я ее изъ Покровскаго, какая буря была! Пароходы -- и то встали. Волга осерчала -- во-какъ! Кажись, одинъ ни за что бы не поѣхалъ, а съ ней -- любо... Налетитъ бѣлягъ-отъ, налетитъ,-- кажись, вотъ смерть-то,-- а она смѣется. Все село сбѣжалось глядѣть на насъ. Какъ ругали! Матушка чуть ума не рѣшилась... "Отчаянные, въ эдаку непогодь, въ душегубкѣ!... Потонешь, на кого меня старуху покинешь? Одинъ вѣдь..." А сестра?-- Да, вѣдь,; ее увезъ кто-то... Да, да, помню, мать говорила теткѣ: "Не смогъ, не стерпѣлъ онъ, отецъ-отъ,-- одна у насъ дочка-то была... Взяли силкомъ, опозорили... Ну, не стерпѣлъ отецъ-отъ. Пошелъ... убилъ... На мѣстѣ топоромъ положилъ... за дѣтище..." И глаза старушки гнѣвно заблистали". Онъ помнитъ, какъ заблистали они. Онъ лежалъ тогда на печи и все слышалъ... Онъ ясно помнитъ, какъ при тускломъ, свѣтѣ лучины заблистали глаза матери. И слова ея всѣ помнитъ.
-- Слу-у-шай!-- откуда-то принесъ вѣтеръ.
-- Слышу, матушка, все слышу!-- забывшись, бормочетъ солдатикъ. Но онъ не спитъ. Онъ только такъ закрылъ глаза, потому пригрѣлся; онъ знаетъ, что все это такъ... чудится, а взаправду-то онъ стоитъ на часахъ. Ему велѣно караулить, чтобъ арестанты не ушли. Въ особенности вонъ тотъ высокій, сѣдой... Это онъ, кажись, у насъ въ избѣ-то былъ, еще барина за дочь топоромъ убилъ. Онъ, онъ -- отецъ это, да. Его караулить надо, а то уйдетъ... опять къ намъ въ избу, мать плакать будетъ. За это его опять накажутъ, какъ тогда. Я помню, какъ его наказывали...
И снится солдатику: "Жаркій, жаркій день. Огромная площадь полна народомъ: все -- головы, головы, много головъ! А тамъ, въ серединѣ, выше всѣхъ, какой-то человѣкъ въ красной рубашкѣ... Вотъ онъ вынулъ какіе-то кнутики, пощелкиваетъ, точь-въ-точь какъ Мишка пастухъ. Какъ теперь вижу: меня дядя Алексѣй, крестный мой, на рукахъ держалъ. Вотъ онъ поднесъ меня близко къ красному человѣку. Ахъ, какой онъ страшный, глаза зеленые!... Дядя сунулъ мнѣ въ руку пятакъ. "Кидай ему, кидай!-- кричатъ люди.-- Онъ отца наказывать будетъ,-- кидай!" Я кинулъ. "Прими,-- кричатъ ему люди,-- отъ сына,-- сынъ его это..." Вотъ загремѣлъ барабанъ... Всѣ сняли шапки, крестятся. "Алешка, хрестись и ты,-- говоритъ рядомъ кто-то,-- молись! Родитель твой..." И чья-то жесткая рука сложила мнѣ пальцы крестомъ.
"А вонъ рядомъ съ краснымѣ еще другой -- высокій, сѣдой... Да это тотъ самый, что у насъ въ избѣ былъ!... Вонъ красный человѣкъ раздѣваетъ его. Сѣдой всѣмъ кланяется, и мнѣ кланяется... Вотъ его кладутъ. "Молись!" -- говоритъ дядя и сталъ креститься, а самъ плачетъ... Всѣ кругомъ крестятся и плачутъ.
"Вдругъ красный человѣкъ замахнулся и закричалъ: "Подберись,-- ожгу!" Свиснула плеть и... отчаянный стонъ огласилъ площадь. Это стоналъ высокій... Красный человѣкъ билъ его, чтобъ онъ не бѣгалъ изъ острога... Трое ихъ бѣжало. Двое ушли, а высокій попался. Потому и попался, что онъ -- высокій, на стѣнѣ его замѣтили. Вонъ онъ опять лѣзетъ..."