-- Папочка, неужели ты не спишь еще? окликнулъ онъ отца, свѣсивъ голову съ верхней койки почти уже на разсвѣтѣ.
-- Нѣтъ отозвался отецъ.
-- Думаешь о работѣ?
-- Какъ не думать, Гриша, когда она составляетъ нашъ насущный хлѣбъ.
-- Брось, папочка не думай; здоровье важнѣе, Богъ дастъ поправишься, сразу наверстаешь потерянное время.
-- Ахъ Гриша, Гриша, когда это будетъ! А работу надо сдать немедленно; по настоящему слѣдуетъ сейчасъ вынуть портфель и заняться... Да силы измѣняютъ.
-- Вотъ еще что придумалъ -- такъ я тебѣ и позволю это сдѣлать; возразилъ Гриша строго -- шутливымъ тономъ; изволь спать безъ возраженій добавилъ онъ послѣ минутнаго молчанія и, ловко соскочивъ съ койки началъ ласкаться къ отцу.
Такіе разговоры между отцомъ и сыномъ повторялись часто, и всегда приводила къ тому результату, что старикъ безпрекословно слушался своего маленькаго ментора. Прибывъ къ цѣди путешествія, Гриша взялъ на себя трудъ найти помѣщеніе, сходить къ доктору, объяснить болѣзнь отца, однимъ словомъ сдѣлалъ все, что слѣдовало такъ ловко, такъ толково, какъ другой и взрослый, пожалуй не съумѣетъ.
На двѣ недѣли пришлось опять лечь въ больницу. Гриша цѣлый день оставался при отцѣ неотлучно а на ночь уходилъ въ нанятое раньше, ихъ общее помѣщеніе -- ночлегъ въ больницѣ не допускался.
Степанъ Григорьевичъ пересталъ громко высказывать свою скорбь о невозможности заняться спѣшнымъ дѣломъ, но въ душѣ продолжалъ толковать и мучиться. Гриша объ этомъ догадывался, тосковалъ, мучался не меньше отца, но въ свою очередь молчалъ, разсудивъ вполнѣ правильно, что лишній разговоръ ни къ чему не приведетъ разъ отцу все равно раньше двухъ недѣль взять въ руки перо не позволятъ.