-- Доктора нашли нужнымъ оставить меня здѣсь еще на недѣлю... отозвался Степанъ Григорьевичъ упавшимъ голосомъ.
-- Ну такъ что же дорогой папа, я не вижу въ этомъ ничего дурного -- а ты такъ напугалъ меня; я думалъ дѣйствительно случилось что нибудь особенно непріятное.
-- Конечно -- но моя работа затянется еще позднѣе...
-- А что еслибъ ты поручилъ кому нибудь ее докончить?-- нерѣшительно спросилъ Гриша, и невольно опустилъ глаза, чувствуя, что щеки его покрываются румянцемъ.
-- О, ни за что... Ни за что въ мірѣ; я отношусь къ моему литературному труду съ чувствомъ особенной любви, и вмѣшиваться въ него никогда ни кому не позволю.
Гриша опустилъ голову, и еще больше сконфузился.
-- Единственный человѣкъ, которому я бы довѣрился, и то не иначе какъ подъ моимъ наблюденіемъ -- это тебѣ! Добавилъ больной послѣ минутнаго молчанія.
-- Отлично, обрадовался Гриша, я буду писать здѣсь, подъ твою диктовку.
-- Нельзя; я уже объ этомъ спрашивалъ, доктора утверждаютъ что мнѣ вообще заниматься нельзя умственной работой.
-- Тогда перестанемъ говорить объ этомъ, сказалъ въ заключеніе Гриша, и ловко перевелъ рѣчь на другое, но разговоръ на этотъ разъ все таки не вязался.