Слова доктора запали въ душу Степѣ... Онъ далъ ему мысль, и чѣмъ больше Степа вдавался въ эту мысль, тѣмъ больше и больше его тянуло на Дальній Востокъ, на театръ военныхъ дѣйствій, тѣмъ сильнѣе хотѣлось принести собою хоть какую-нибудь пользу дорогому отечеству, тѣмъ настойчивѣе рвалось сердце на помощь русскимъ воинамъ. Но все это можно было бы осуществить только въ случаѣ выздоровленія отца... Если же отецъ умретъ, то развѣ мыслимо оставить маму одну съ двумя маленькими ребятишками, безъ всякихъ средствъ... безъ всякаго подспорья... Онъ старшій въ родѣ, и послѣ отца единственное подспорье семьи -- развѣ можетъ онъ бросить ее и уѣхать такъ далеко... О, нѣтъ! Конечно, тысячу разъ нѣтъ... Но, можетъ быть, отецъ еще поправится!
Подобныя мысли постоянно роились въ головѣ Степы, тянулись длинною вереницей... Онъ вдавался въ нихъ съ увлеченіемъ, въ особенности по ночамъ, когда кругомъ наступала тишина, нарушаемая только прерывистымъ дыханіемъ больного отца, да отъ времени до времени тихими стонами остальныхъ его товарищей. Вотъ стѣнные часы въ сосѣднемъ корридорѣ пробили полночь; Степа сидитъ по обыкновенію на стулѣ не сводя глазъ съ блѣднаго, страдальческаго лица больного; никогда еще не казалось оно ему такимъ страшнымъ, такимъ искаженнымъ какъ теперь... Никогда старикъ не внушалъ къ себѣ столько состраданія.
-- Степа!..-- проговорилъ вдругъ больной шепотомъ...-- Когда я умру, воротись опять къ твоему доброму барину... Служи ему вѣрой и правдой, если онъ пойдетъ на войну, иди съ нимъ, не бойся... Я тамъ -- на небѣ буду молиться чтобы Господь сохранилъ васъ обоихъ.
"Бредитъ!" -- проговорилъ самъ себѣ Степа и положивъ холодный компресъ на голову старика, принялся его успокоивать, нѣсколько разъ заводилъ рѣчь о матери и о братишкахъ, но старикъ, по примѣру прошлаго раза утверждалъ, что ни матери, ни братишекъ у него нѣтъ, и что ему (т. е. Степѣ), обязательно слѣдуетъ возвратиться къ доброму барину, чтобы сопровождать его на войну.
Степа провелъ долгую, томителѣную, безсонную ночь; больной метался, повторялъ какія то безсвязныя рѣчи, говорилъ о совершенно незнакомыхъ личностяхъ; Степа понялъ и догадался что дѣло пошло на худшее... Доброе, чувствительное сердце его, заныло тоскливо, онъ даже всплакнулъ въ тихомолку, и принявъ къ похолодѣвшей рукѣ умирающаго, нѣсколько забылся только къ утру когда физическая усталость взяла верхъ надъ тяжелымъ нравственнымъ состояніемъ, при которомъ сонъ какъ то странно, непонятно, смѣшивался съ дѣйствительностью, и въ общемъ наступалъ полный хаосъ мыслей: грезилось ему ихъ деревенская избушка, мать, братишки... Тутъ же появлялся образъ отца, но не такого больного какимъ онъ былъ въ настоящую минуту, а е вѣя: а то, здоіэоваго, бодраго... Потомъ вдругъ все это куда то изчезало, и передъ нимъ открывалась картина поля сраженія, со всѣми его ужасами; онъ ясно видѣлъ передъ собою, блѣдныя лица только что убитыхъ воиновъ, плававшихъ въ собственной крови, видѣлъ раненыхъ, умирающихъ, отчетливо слышалъ ихъ тяжелые стоны, спѣшилъ, дѣлать перевязку одному, спѣшилъ помочь другому... Какъ долго продолжались такія грезы, Степа опредѣлить не могъ, но когда онъ наконецъ очнулся, то увидѣлъ что на дворѣ уже наступило утро; нѣкоторые больные лежали съ открытыми глазами, въ корридорѣ слышалось шлепанье туфель и разговоры. Приподнявъ голову, Степа первымъ дѣломъ взглянулъ на отца, взглянулъ и въ ужасѣ отшатнулся... Старикъ оказался мертвымъ. Лицо его стало еще блѣднѣе, носъ заострился, губы посинѣли и сжались такъ крѣпко, что казалось, ни какія силы не могли разжать ихъ.
-- Умеръ! – Вскричалъ мальчикъ и опустившись на колѣни разразился глухими рыданіями.
– Встаньте, Степа, успокойтесь, слезами горю не поможешь! – Раздался позади его голосъ сестры милосердія. – Встаньте же, васъ желаетъ видѣть однофамилецъ вашего покойнаго отца, тоже Щербатовъ... Онъ тоже лежалъ здѣсь въ больницѣ, и сегодня выписался; наслышавшись отъ всѣхъ нашихъ больныхъ о прекрасномъ маленькомъ фельдшерѣ Степѣ, онъ непремѣнно хочетъ съ нимъ познакомиться... Встаньте же, говорю вамъ, встаньте!...
Степа, нехотя, приподнялся съ колѣнъ, на душѣ у него было слишкомъ тяжело чтобы вступать въ разговоръ съ какимъ то неизвѣстнымъ человѣкомъ, но не желая противорѣчить "сестрицѣ" онъ все-таки приподнялся, обернулъ голову и взглянувъ на стоявшаго около входной двери высокаго мужчину съ черной бородой, и съ узелкомъ въ рукахъ -- остановился въ изумленіи, а потомъ даже вскрикнулъ... Этотъ высокій мужчина былъ его отецъ, такой, какимъ онъ его помнилъ, какимъ зналъ два года тому назадъ, а не такимъ, какимъ видѣлъ передъ собою послѣднее время, и какимъ онъ теперь лежалъ передъ нимъ неподвижно.
-- Господи; Что это такое? Я с ума схожу. Это бредъ... Галюцинація.
-- Степа! – Отозвался между тѣмъ чернобородый мужчина, и заключивъ мальчугана въ объятія, сталъ покрывать поцѣлуями, и приговаривалъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ: