Стемидъ сдѣлался невольнымъ свидѣтелемъ ихъ задушевной бесѣды, когда же рѣчь коснулась того, что верховный жрецъ завтра же будетъ публично объявлять боярамъ и витязямъ о необходимости немедленно принести въ жертву разгнѣванному Перуну человѣка и, при этомъ, обязательно христіанина,-- то его, словно что за сердце схватило.-- "А что, если этотъ человѣкъ-христіанинъ будетъ Петя?" -- съ ужасомъ подумалъ онъ...
Затаивъ дыханіе, онъ сталъ внимательнѣе прислушиваться къ разговору, но товарищи снова заговорили шопотомъ, такъ что дальше, при всемъ стараніи, ничего нельзя было разслышать.
Мысль, что дѣло касается Пети, неотвязно преслѣдовала Стемида; и онъ провелъ тревожную ночь. Дождавшись, наконецъ, утра, Стемидъ поспѣшилъ проститься со своимъ гостепріимнымъ хозяиномъ, сказавъ, что торопится домой, такъ какъ оставилъ дѣдушку совсѣмъ еще больнымъ и слабымъ. Русланъ его не удерживалъ; онъ самъ торопился къ верховному жрецу, чтобы совмѣстно съ нимъ выступить передъ собранною послѣднимъ толпою язычниковъ-слушателей.
Утро выдалось пасмурное, холодное, но, несмотря на это, на площади вокругъ Перунова идола народъ давно уже тѣснился плотною толпою. Стемидъ, вмѣсто того, чтобы идти по направленію къ дому, тоже вмѣшался въ эту толпу. Взоры всѣхъ были устремлены въ одну точку, лица выражали нетерпѣніе; на широкомъ подножіи кумира долженъ былъ появиться верховный жрецъ.
Каждому хотѣлось пробраться къ жрецу ближе, чтобы лучше его слышать и яснѣе видѣть, но общая торжественная тишина, при этомъ, почти не нарушалась.
Прошло около получаса томительнаго ожиданія; наконецъ среди толпы пробѣжалъ шопотъ: "идетъ, идетъ", и, вслѣдъ затѣмъ, передъ присутствующими предстала мощная фигура Перунова жреца, явившагося въ сопровожденіи нѣсколькихъ служителей, въ числѣ которыхъ Стемидъ сейчасъ же узналъ и Руслана. Верховный жрецъ, поддерживаемый подъ руки, медленно взобрался на помостъ, окинулъ быстрымъ взглядомъ окружающую толпу и заговорилъ громкимъ голосомъ:
-- Мудрые бояре, дружинники великаго князя Владиміра Святославича и всѣ, здѣсь црисутствующіе, граждане Кіева! Какъ жрецъ верховный, близко стоящій ко всемощному Перуну, объявляю вамъ, что мѣра терпѣнія великаго Перуна переполнена: онъ не можетъ долѣе сносить того, что многіе изъ кіевлянъ,-- какъ граждане, такъ и ратные люди,-- стоящіе въ рядахъ великокняжеской дружины,-- съ каждымъ почти днемъ, не только все менѣе и менѣе усердствуютъ своимъ богамъ, а еще охотно поддаются вліянію христіанъ и стоятъ за законъ греческій... Къ нашему великому горю, даже самъ князь, раньше ревностно относившійся къ поклоненію языческимъ богамъ, теперь совершенно измѣнился... Ему стали не любы наши празднества, обряды и молитвословія... Не любы жертвоприношенія, да и самыя жертвоприношенія-то, въ общемъ, оскудѣли... Вѣра ослабѣваетъ... О прежнемъ усердіи къ ней нѣтъ и помину... Повторяю, мудрые бояре и дружинники великокняжескіе, мѣра терпѣнія могучаго Перуна переполнена! Если вы, всѣ здѣсь стоящіе (при этомъ жрецъ торжественно обвелъ передъ собою рукой), не поспѣшите умилостивить его, то на ваши головы посыплются безконечныя бѣды, напасти, несчастія...
Послѣднія слова жреца вызвали среди внимательно слушавшей его толпы глухой ропотъ.
-- Неужели кара боговъ надвинется на всѣхъ безъ разбора?.. Мы ни въ чемъ не виновны!..
-- Мы не отступаемъ отъ вѣры предковъ и отъ жертвоприношеній!-- слышались отовсюду громкіе возгласы, къ которымъ иногда примѣшивались даже вопли женщинъ и дѣтей.