При свѣтѣ восковыхъ свѣчей, вставленныхъ въ простые шандалы, боярыня сидѣла за какимъ-то рукодѣльемъ, но работа плохо у нея спорилась. Сдѣдаетъ нѣсколько стежковъ по лоскуту шелковой матеріи, да и опуститъ лоскутъ. Уставится глазами въ одну топку, задумается, а въ глазахъ-то слезы выступятъ, да такъ и покатятся по щекамъ, словно горошинки... Скоро будетъ годъ, какъ оплакивала она своего, безъ вѣсти пропавшаго, старшаго сына Васю. Что съ нимъ сталось? Живъ ли, нѣтъ ли, ничего не вѣдомо... Какъ пустили его однажды въ жаркій іюльскій день на рѣчку искупаться, такъ больше и не видѣли.
Приключилось это въ подмосковной усадьбѣ Никитиныхъ -- "Березовкѣ", гдѣ они обыкновенно проживали по лѣтамъ. Сначала думали, что мальчикъ утонулъ, и подняли на ноги всю дворню, чтобы обшарить баграми рѣчку. Но потомъ, когда увидѣли, что на берегу нѣтъ ни бѣлья его, ни платья,-- то бояринъ и боярыня вздохнули свободнѣе, утѣшая себя надеждой, что Вася живъ и, можетъ быть, найдется. Но чѣмъ больше проходило времени, тѣмъ больше эта надежда начинала угасать, и тѣмъ сильнѣе тосковала боярыня.
Желая ее хотя немного успокоить, няня Матвѣевна не разъ бѣгала къ разнымъ знахарямъ и колдуньямъ и, когда они говорили что-нибудь утѣшительное, съ радостію спѣшила сообщить боярынѣ. Та на минуту, какъ будто, оживала и вѣрила, но затѣмъ снова впадала въ еще большее отчаяніе. Бояринъ, въ концѣ концовъ, надумалъ перебраться со всей семьей скорѣе въ Москву, гдѣ у нихъ неподалеку отъ Неглинной улицы былъ небольшой домикъ. Онъ надѣялся въ глубинѣ души, что ему какимъ-нибудь способомъ удастся довести до свѣдѣнія царя о случившемся несчастій, и что царь окажетъ помощь.
Самъ Иванъ Никаноровичъ (такъ звали боярина) былъ рода незнатнаго, небогатаго. О томъ, чтобы лично пробраться во дворецъ, онъ не смѣлъ и думать. Но у него въ Москвѣ былъ знакомый сосѣдъ, именитый бояринъ Ртищевъ, который, хотя ни жены его, ни дѣтей никогда въ лицо не видѣлъ, все же при желаніи, конечно, могъ ему посодѣйствовать. Итакъ, живо собравъ Пожитки, Никитины отправились въ Москву.
На слѣдующій же день но пріѣздѣ туда, боярыня начала ходить но церквамъ, служила молебны, молилась горячо, усердно, а бояринъ охотно сопровождалъ ее. По природѣ человѣкъ въ высшей степени религіозный, теперь онъ сталъ еще Набожнѣе: въ каждой горницѣ у него теплилось но нѣскольку лампадъ, которыя онъ любилъ заправлять собственноручно, и стоялъ иногда по цѣлымъ часамъ на молитвѣ. Молитва успокаивала ихъ обоихъ и дѣйствовала гораздо благотворнѣе безсмысленныхъ утѣшеній знахарокъ. Иванъ Никаноровичъ принялся спокойно обдумывать, съ чего ему начать хлопоты, а жена его, боярыня Степанида Михайловна, примирилась съ постигшимъ ее горемъ и, сосредоточивъ всю любовь на младшемъ сынѣ Мишѣ,-- молча переносила хватавшую за сердце тоску...
Когда Миша вбѣжалъ въ горницу, боярыня поспѣшила смахнуть рукавомъ слезы и постаралась улыбнуться. Миша подвелъ къ ней босоногаго Мальчика.
-- Кто это? спросила она съ удивленіемъ.
-- Неужели ты, матушка, не позволишь ему обогрѣться у насъ и выгонишь вонъ? отвѣчалъ Миша вопросомъ на вопросъ.
-- Господь съ тобою, дитятко! Развѣ можно выгонять малаго ребенка, на ночь глядя? да скажи ты мнѣ, кто онъ такой?
Миша укоризненно взглянулъ на няню, какъ бы желая дать ей понять, что она была не права, толкая мальчика, а затѣмъ, обратившись къ матери, разсказалъ обо всемъ подробно.