-- Мишенька, сердечный, спи -- почивай, еще рано... Я сейчасъ приду къ тебѣ... Только вотъ тутъ немножко управлюсь...
Съ этими словами она взяла на руки Васю и стала было разспрашивать сторожа, гдѣ онъ нашелъ его.
-- Потомъ разскажу, сердито отвѣчалъ сторожъ и поспѣшилъ удалиться.
Матвѣевна бережно опустила ребенка на постель и только что хотѣла выйти во дворъ за снѣгомъ, чтобы оттирать имъ своего маленькаго питомца, какъ за спиною у нея въ дверяхъ показался Миша, босой и въ одной рубашкѣ. Въ продолженіе нѣсколькихъ секундъ онъ стоялъ неподвижно, широко раскрывъ глаза, затѣмъ вдругъ задрожалъ, заплакалъ и бросился бѣжать въ опочивальню матери...
Трудно описать тотъ переполохъ, который наступилъ въ хоромахъ боярина Никитина; никто не могъ понять, откуда взялся Вася; обливаясь слезами радости, боярыня вмѣстѣ съ Матвѣевной старалась привести Васю въ чувство, не переставая въ то же время цѣловать дитя и причитывать надъ нимъ. Миша находился тутъ же, а бояринъ, узнавъ отъ няни, что Васю принесъ сторожъ, позвалъ послѣдняго для допроса. Но сторожъ и самъ ничего не могъ объяснить и терялся въ догадкахъ, такъ какъ, вернувшись во дворъ, не засталъ уже тамъ Ефима.
Вася между тѣмъ открылъ глаза и, замѣтивъ стоявшую около него на колѣняхъ боярыню, тихо проговорилъ: "мама!"
-- Ожилъ сердечный! въ одинъ голосъ вскричали обѣ женщины.
-- Ожилъ! повторилъ за ними и Миша, вскарабкавшись на кровать, чтобы лучше видѣть брата.
Вася повернулъ голову въ его сторону и постарался улыбнуться; но, вмѣсто улыбки, губы его сложились въ какую-то гримасу.
Матвѣевна достала съ божницы склянку со святой водой, спрыснула его, потомъ, доставъ пузырекъ съ деревяннымъ масломъ, принесеннымъ отъ мощей святыхъ угодниковъ, стала осторожно натирать имъ Васю.