На слѣдующій день, послѣ вышеописаннаго разговора, рано по утру, на городской площади Кіева, гдѣ находился княжескій теремъ, а передъ нимъ на холмѣ главный языческій богъ "истуканъ-Перунъ" (деревянный, съ серебряною головою и золотыми усами), собралось великое множество народа и горожанъ, состоящихъ главнымъ образомъ изъ людей пожилыхъ и уважаемыхъ; всѣ они хранили глубокое молчаніе и, тѣснясь вокругъ истукана, словно ожидали чего-то особеннаго. Но вотъ, наконецъ, на росписанномъ разными красками крыльцѣ Владиміровыхъ чертоговъ, стало замѣтно оживленіе... Изъ терема потянулась длинная вереница бояръ, витязей и слугъ великокняжескихъ; всѣ они шли чинно другъ за другомъ и, спустившись на площадь, полукругомъ расположились около истукана, затѣмъ нѣсколько минутъ спустя, изъ толпы, стоявшей сзади, показалась высокая, широкоплечая фигура верховнаго жреца (т. е. по нашему, какъ бы священнослужителя). Онъ выступалъ медленно, шагъ за шагомъ и опирался на руку одного изъ жертвоприносителей, который имѣлъ за поясомъ широкій, жертвенный ножъ, служившій признакомъ его высокаго званія. Онъ помогъ жрецу взойти на помостъ, обитый красной матеріей, а самъ, почтительно поклонившись, отошелъ въ сторону.
Жрецъ окинулъ проницательнымъ, суровымъ взглядомъ многолюдную толпу и, торжественно поднявъ обѣ руки кверху, громкимъ голосомъ проговорилъ слѣдующее:
-- "Граждане Кіевскіе! Наступили тяжкія времена. Старая вѣра оскудѣваетъ, народъ нашъ начинаетъ мѣнять ее на нечестивый законъ греческій, даже самъ Великій Князь Владиміръ за послѣднее время сталъ уклоняться присутствовать на нашихъ священныхъ игрищахъ и обрядахъ... Всемогущій Перунъ разгнѣванъ... Онъ навѣрное поразитъ Кіевлянъ страшными бѣдствіями, если они сію же минуту не принесутъ ему въ жертву какого-нибудь юношу-христіанина, живущаго въ Кіевѣ; я бы даже прямо указалъ на малолѣтняго сына бывшаго десятника Варяжской дружины-Ѳеодора, который, надсмѣявшись надъ старою вѣрою дѣдовъ и прадѣдовъ, недавно сдѣлался христіаниномъ!..
Толпа заколыхалась; тихій шепотъ сотни голосовъ, смѣшавшись въ одинъ общій, непонятный гулъ, быстро пронесся по площади... гдѣ-то вдали послышалось громкое восклицаніе:
-- Развѣ можно приносить въ жертву Варяга славянскимъ богамъ?
-- Нельзя, конечно, нельзя!-- раздалось въ отвѣтъ нѣсколько голосовъ, очевидно, принадлежащихъ Варягамъ {Славяне называли Варягами одно изъ племенъ, жившихъ раньше за Балтійскимъ моремъ, затѣмъ къ этимъ самымъ Варягамъ снарядили пословъ, чтобы призвать князя чужого управлять ими; съ тѣхъ поръ Варяги и поселились въ землѣ русской.}.
-- Какъ нельзя? Почему нельзя?-- кричали въ противуположной. сторонѣ,-- Можно, можно!
-- Нельзя!-- настаивали Варяги.
И площадь огласилась неистовыми криками. Глаза жреца сверкали дико; онъ молча поклонился на всѣ четыре стороны и, какъ бы не замѣчая общей суматохи, отдалъ приказаніе жертвоприносителю немедленно отправиться за сыномъ Ѳеодора, а самъ снова скрылся въ толпѣ.
Жертвоприноситель, окруженный отрядомъ вооруженныхъ воиновъ, пошелъ по направленію къ жилищу Ѳеодора; большая часть присутствующихъ послѣдовала за нимъ.