Ваня, между тѣмъ, стоялъ, прижавшись къ цыгану; сперва онъ плакалъ, надрывался, но потомъ плачъ его перешелъ въ какой-то тихій, жалобный стонъ.
-- Неси же, снова крикнулъ Никифоръ,-- чего стоишь?
-- Куда?
-- Какъ куда? на старое мѣсто!
-- Нѣтъ, спасибо; теперь его тамъ въ самомъ дѣлѣ спохватились навѣрное...
-- Вотъ то-то и есть, раскусилъ, въ чемъ дѣло! Какъ же ты, неразумная головушка, раньше не сообразилъ, что дѣлаешь? какой же ты цыганъ послѣ этого?
И, широко размахнувшись, Никифоръ хотѣлъ ударить цыгана, но тотъ силой остановилъ его руку и проговорилъ совершенно покойно: "не ворчи, дѣдко, дѣло сдѣлано, теперь не воротишь; я укралъ ребенка потому, что мнѣ больно полюбился, а еще того больше понравилась золотая цѣпочка, которая, словно нарочно, выглядывала изъ-за разстегнутаго ворота и такъ блестѣла на солнышкѣ, что, увидавъ ее, ты самъ, навѣрное, не утерпѣлъ бы.
Старикъ, нахмуривъ свои повисшія, сѣдыя брови и молча, отошелъ въ сторону, а Яковъ вдругъ высоко поднялъ Ваню надъ собою и, со словами: "стоитъ ли хлопотать о подобной дряни", хотѣлъ было ударить его о землю, но стоявшая около Якова старая цыганка удержала его и принялась уговаривать оставить мальчика въ живыхъ.
-- Да на что онъ тебѣ? съ дикимъ хохотомъ отозвался Яковъ,-- смотри онъ уже, кажется, еле дышитъ.
-- Давай, давай сюда! настаивала цыганка.