-- Скорѣе, скорѣе... торопилъ Никифоръ.
Яковъ не принадлежалъ къ числу трусливыхъ и никогда не терялъ присутствія духа, но на этотъ разъ почему-то измѣнилъ себѣ; онъ чувствовалъ, что дрожь пробирается по всему его тѣлу, руки дрожатъ, ноги тоже,-- а цѣпочка по прежнему не поддается; но вотъ, наконецъ, что то хруснуло... Яковъ зажалъ въ кулакъ нижнюю часть разломаннаго пополамъ креста.
-- И то хлѣбъ!-- проговорилъ онъ съ досадою, передавая старой цыганкѣ окончательно потерявшаго сознаніе мальчика, съ которымъ она мгновенно скрылась изъ виду.-- Никифоръ и Яковъ вздохнули свободнѣе, тѣмъ болѣе, что напугавшій ихъ собачій лай и конскій топотъ слышались уже какъ будто дальше и очевидно направлялись въ противуположную сторону...
-- А вотъ и я,-- послышался немного погодя голосъ старой цыганки.
-- Ну что, устроила питомца?
-- Устроить-то устроила, только не знаю, что выйдетъ; кажись, мальчишка уже не дышитъ.
И, забравшись на телѣгу, она начала подробно разсказывать, какъ, подбросивъ Ваню на дорогу, спряталась сама подъ мостъ откуда видѣла собственными глазами, что проѣзжавшій мимо купецъ въ рогожной кибиткѣ поднялъ его и увезъ съ собою.
-- Отлично!-- воскликнулъ Яковъ,-- дѣло уладилось на славу!... И, стегнувъ по лошадямъ, затянулъ одну изъ удалыхъ цыганскихъ пѣсенъ.