По узкимъ немощенымъ улицамъ Москвы замѣтно было какое-то особенное оживленіе. Народъ сновалъ всюду и даже, несмотря на всеобщій страхъ при видѣ Кремля, гдѣ жилъ хотя еще очень молодой, но тѣмъ не менѣе Грозный царь, при одномъ имени котораго невольно трепеталъ каждый,-- теперь съ любопытствомъ старался пробраться туда.
Къ воротамъ кремлевскимъ, то и знай, подъѣзжали крытыя каптаны {Каптана -- старинная карета, колымага.}, изъ нихъ вылѣзали разряженныя боярыни и боярышни; всѣ царскіе покои были отворены, разукрашены по праздничному, въ особенности та палата, гдѣ долженъ былъ совершаться назначенный въ этотъ день выборъ государевой невѣсты изъ многочисленныхъ боярышень, призванныхъ туда по царскому велѣнью, чуть ли не со всѣхъ четырехъ сторонъ земли Русской. Стѣны и потолки довольно обширной палаты этой были расписаны красками, у входа красовалась огромная изразцовая печь, вдоль стѣнъ тянулись лавки, на нихъ, въ ожиданіи царскаго выхода, чинно возсѣдало нѣсколько боярынь; въ правой же сторонѣ палатѣ стояла толпа боярышень. Всѣ онѣ сіяли свѣжестью, молодостью, красотою, и, вѣроятно, для того, чтобы нарядъ не красилъ одну передъ другою, были одѣты совершенно одинаково, въ бѣлые сарафаны, обшитые золотыми кружевами, такія же повязки, унизанныя дорогими бусами, и жемчужныя ожерелья. На лицѣ каждой изъ нихъ замѣчалось сильное волненіе: еще нѣсколько минутъ,-- дубовая дверь сосѣдней комнаты откроется, въ палату войдетъ государь, и тогда рѣшится, на чью долю выпадетъ царскій престолъ, имя благовѣрной государыни, а съ нимъ безконечные поклоны и почести... Сильно бьются сердца дѣвичьи, хорошенькія головки, то и знай, поворачиваются по направленію къ двери... Но вотъ, наконецъ, стоявшіе около царскаго мѣста часы пробили два, дверь тихо скрипнула, и на порогѣ показался одинъ изъ приближенныхъ царскихъ бояръ съ извѣстіемъ, что государь изволитъ шествовать. Боярыни быстро поднялись со скамей, а боярышни выстроились въ нѣсколько рядовъ вдоль свjей палаты; на щекахъ ихъ выступилъ яркій румянецъ, и сердца забились еще тревожнѣе. Царь Іоаннъ тѣмъ временемъ, только что сдѣлавъ передъ образомъ три земныхъ поклона, собирался дѣйствительно шествовать изъ своихъ покоевъ, какъ вдругъ услыхалъ подъ окномъ какой-то необычайный шумъ.
-- Пустите!-- кричалъ сильный мужской голосъ,-- мнѣ только одно слово молвить батюшкѣ-царю, а затѣмъ пусть казнятъ меня, коли окажусь виновнымъ.
-- Что тамъ за шумъ?-- спросилъ государь, и на лицѣ его выразилось неудовольствіе;-- кто осмѣливается нарушать мой покой въ такую важную минуту?
Окружающіе бояре стояли въ недоумѣніи, но ни одинъ не смѣлъ двинуться съ мѣста.
-- Узнать!... проговорилъ государь, нахмуривъ брови, что всегда служило у него знакомъ сильнаго гнѣва.
Два стольника сію же минуту бросились исполнить его приказаніе, и черезъ минуту вернулись съ отвѣтомъ, что нѣкто бояринъ Никитинъ почти силою проложивъ себѣ путь къ царскимъ палатамъ, проситъ милости выслушать его по собственному очень важному дѣлу.
-- Нашелъ время!... сквозь зубы проговорилъ Грозный.
Голосъ Никитина между тѣмъ раздавался попрежнему, въ немъ слышалось столько истиннаго непритворнаго горя, столько мольбы, столько страданія, что онъ невольно хваталъ за сердце каждаго; но Іоаннъ оставался равнодушенъ.
-- Сковать ему руки и ноги,-- проговорилъ онъ совершенно спокойно,-- чтобы разъ навсегда отучить безпокоить не во-время своего государя....