И, знакомъ пригласивъ свиту слѣдовать за собою, направился въ палату. Два приближенныхъ боярина несли за нимъ на золотыхъ блюдахъ -- одинъ ширинку изъ бѣлой тафты съ вышитымъ двуглавымъ орломъ,-- другой -- перстень съ алымъ камнемъ, для врученія той избранницѣ, которую государь назоветъ своей невѣстой.
При входѣ царя, всѣ низко поклонились. Верховная боярыня, согласно обычаю, вывела дѣвицъ на середину палаты и поставила -- какъ разъ передъ царскимъ мѣстомъ. Минутъ пять сидѣлъ молодой государь на своемъ раззолоченномъ стулѣ съ высокою спинкою, молча оглядывая боярышень-красавицъ; наконецъ привсталъ, медленно сошелъ съ престола, взялъ съ блюда платокъ и перстень, и тихимъ, мѣрнымъ шагомъ подошелъ ближе къ невѣстамъ. Всѣ глаза обратились на него, длинныя бороды бояръ казалось сдѣлались еще длиннѣе, боярыни стояли словно окаменѣлыя, а боярышни едва дышали. Вотъ прошелъ царь мимо перваго выстроившагося ряда красавицъ, завернулъ во второй, остановился передъ дочерью боярина Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина -- Анастасіей Романовной и, со словами: "избираю тебя царицею Русскаго государства", подалъ ей перстень и ширинку.
Голова боярышни закружилась, ноги задрожали, она не смѣла вѣрить въ истину всего случившагося, боясь, не сонъ-ли это; но тѣмъ не менѣе не потеряла присутствія духа, почтительно поклонилась, дрожащею рукою приняла дары и взглянула на него полными слезъ глазами: "Буду любить тебя, государь, больше жизни", говорилъ этотъ взглядъ: "постараюсь отвратить отъ злыхъ дѣлъ и направить на все благое ".
Государь подвелъ ее къ приготовленному заранѣе аналою, гдѣ уже давно, въ полномъ облаченіи, ожидало духовенство. Начался молебенъ; затѣмъ послѣдовало поздравленіе, послѣ котораго Анастасію Романовну, какъ будущую царицу, проводили въ отведенныя для нея и ея родителей царскія палаты, гдѣ она должна была находиться до дня свадьбы.
Иванъ же Васильевичъ долго еще пировалъ съ боярами; но, странное дѣло, на этотъ разъ пиръ ихъ имѣлъ какъ будто иной характеръ; онъ уже не отличался обычной безшабашной удалью, въ которой каждый словно старался затопить какое-то безысходное горе и съ полнымъ самозабвеніемъ отдавался дикому, неестественному веселью. Государь, вѣроятно, все еще находясь подъ чарующимъ впечатлѣніемъ взора невѣсты, старался, какъ можно, долѣе сохранить въ себѣ то свѣтлое чувство, которое нежданно, негаданно проснулось въ немъ; онъ словно берегъ, лелѣялъ это чувство; словно боялся, что вотъ, вотъ оно изчезнетъ... и во время пира велъ себя какъ-то сдержанно и любовно!
А въ это время бояринъ Никитинъ, который послѣ продолжительныхъ, напрасныхъ поисковъ своего Ванюши, рѣшился на послѣднее средство -- идти къ царю,-- скованный по рукамъ и ногамъ, томился уже въ темницѣ.
Темницы на Руси въ то время отличались невообразимымъ ужасомъ; ихъ называли погребами, ямами, черными избами; помѣщались онѣ большею частію по монастырямъ. Днемъ и ночью одинаково тамъ царствовала тьма непроглядная, стѣны не только были покрыты плѣсенью, но по нимъ постоянно сочилась даже грязная вода; на полу валялась сгнившая солома, и кромѣ низкой деревянной двери, окованной желѣзомъ, да крошечнаго задвижного оконца, черезъ которое заключенному подавали пищу, не было отдушины для воздуха и свѣта; если же послѣдній отъ времени до времени появлялся, то означалъ одно изъ двухъ,-- или въ темницу вводили новаго узника, или брали оттуда стараго для того, чтобы отвести на казнь.
Въ такую-то ужасную, пропитанную міазмами, могилу и былъ брошенъ отецъ маленькаго Вани, бояринъ Василій Петровичъ Никитинъ. Въ первую минуту своего заключенія несчастный бояринъ находился въ какомъ-то забытьи, онъ не чувствовалъ и не сознавалъ ничего, что вокругъ дѣлается; но затѣмъ, когда, наконецъ, началъ приходить въ себя, то съ ужасомъ замѣтилъ, что на обнаженныхъ ногахъ его гремятъ цѣпи, а сверхъ сорочки надѣтъ желѣзный обручъ, къ которому прикована такая же желѣзная цѣпь, прикрѣпленная противоположнымъ концомъ къ стѣнѣ;-- вмѣсто мягкаго боярскаго пуховика, подъ нимъ была накидана полугнилая солома. Кругомъ царствовала тьма непроглядная, да тишь могильная.... Бояринъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ. Напрасно старался онъ напрягать зрѣніе и слухъ; вездѣ было попрежнему тихо и темно. Тогда онъ началъ мало по малу припоминать все случившееся и, сообразивъ, что надъ головой его разразилось новое несчастіе, и что теперь для него навсегда потерянъ не только Ваня, но и вся остальная семья, даже собственная жизнь, закрывъ лицо руками, громко зарыдалъ.... Глухо раздались рыданія его среди этой ужасной гнилой конуры.... Но вотъ вдали, надъ сводами, послышались чьи-то тяжелые шаги... съ каждой минутой они приближались все ближе и ближе... вотъ сквозь узкую дверную скважину прямой нитью протянулся слабый свѣтъ свѣчи; вотъ щелкнулъ замокъ, скрипнула дверь на своихъ заржавленныхъ петляхъ и отворилась.... На порогѣ показался тюремный служитель съ фонаремъ въ рукахъ и два вооруженныхъ воина. Сердце боярина дрогнуло, голова закружилась.... Онъ понялъ, что роковая минута наступила; воины пришли за нимъ, чтобы вести на казнь,-- и, павъ на колѣни, началъ горячо молиться....
-- Встань, бояринъ,-- сказалъ одинъ изъ воиновъ, подойдя ближе.
-- Не торопи,-- отозвался Никитинъ,-- неужели я, въ послѣдній разъ въ жизни, не могу излить душу свою передъ Господомъ!