-- Ну ладно, ладно, въ самомъ дѣлѣ, не повѣсятъ насъ за найденыша. Пойдемъ, небось усталъ съ дороги-то, проголодался; а мальчугана я препоручу Игнатьичу.
Игнатьичъ, одинъ изъ приказчиковъ, старикъ лѣтъ шестидесяти, былъ добрѣйшей души человѣкъ; онъ охотно взялъ на свое попеченіе найденыша, и, при помощи сосѣдней знахарки, облегчилъ его страданія.
Когда Ваня пришелъ въ себя, то первымъ дѣломъ схватился рученками за висѣвшій на груди золотой крестикъ и, увидавъ, что онъ разломанъ пополамъ, горько заплакалъ, потворяя слова мамы: "смотри, Ваня, береги крестикъ, онъ сохранитъ тебя отъ всего дурного; потеряешь или сломаешь,-- худо будетъ!"
-- Игнатьичъ старался успокоить мальчика, который при всемъ желаніи никакъ не могъ вспомнить, гдѣ и какими судьбами случилось несчастье съ крестикомъ. Выздоровленіе между тѣмъ шло быстро. Недѣли черезъ три Ваня совершенно оправился; но странное дѣло -- никакъ не могъ онъ додуматься, что съ нимъ такое было; онъ зналъ, что у него есть мать, отецъ, сестры, няня Пахомовна, потомъ еще другая няня, которую зовутъ Ульяной,-- всѣхъ ихъ отлично помнилъ въ лицо; помнилъ родительскій домъ, обширный дворъ, злополучную игру въ мячикъ и неожиданное появленіе рослаго дѣтины съ огневыми, черными глазами... но что было дальше -- забылъ окончательно.
Сазоновъ сдѣлалъ было нѣсколько попытокъ напасть на слѣдъ его родителей, но, какъ и надо было ожидать, вслѣдствіе дальняго разстоянія Москвы отъ Новгорода,-- онѣ остались безъ успѣха. Проходили недѣли, мѣсяцы, года,-- Ваня, или, какъ его по большей части называли, "найденышъ", привыкъ и освоился въ домѣ своихъ благодѣтелей; всѣ окружающіе обходились съ нимъ довольно хорошо, ласково; кускомъ, какъ говорится, не обижали; ѣлъ и пилъ онъ съ одного стола съ хозяевами; но помѣщался въ прикащичьемъ флигелѣ вмѣстѣ съ Игнатьичемъ, который научилъ его многимъ молитвамъ, часто разсказывалъ о жизни святыхъ и внушалъ понятія о Богѣ и объ истинной христіанской вѣрѣ.
Прошло около восьми лѣтъ. Чѣмъ старше становился Ваня, тѣмъ больше и больше находилъ удовольствія въ бесѣдѣ со своимъ добрымъ старымъ другомъ, не любилъ только, когда послѣдній, называя его бездомнымъ сиротою, говорилъ, что шалить и рѣзвиться ему такъ, какъ шалятъ да рѣзвятся другія дѣти, не слѣдуетъ.
-- Почему же не слѣдуетъ, дѣдушка?-- спросилъ однажды Ваня.
-- Потому, дружокъ, что это могутъ дѣлать тѣ дѣти, у которыхъ есть отецъ, мать,-- которые, однимъ словомъ, сами по себѣ что-нибудь значатъ; а ты что? найденышъ, безъ роду и племени; тебѣ надо жить тише воды, ниже травы!
Пока Ваня былъ совсѣмъ маленькій, онъ не придавалъ никакого значенія словамъ старика Игнатьича, но затѣмъ съ годами, когда сдѣлался умнѣе, слова Игнатьича тяжело отзывались на его дѣтскомъ сердечкѣ; онъ становился мраченъ, угрюмъ и, запрятавшись куда-нибудь въ уголъ, плакалъ иногда по цѣлымъ часамъ о своей горькой долѣ.
Въ одну изъ такихъ невеселыхъ минуть, когда Ванѣ было какъ-то особенно грустно, онъ вышелъ за ворота Сазоновскаго дома и, сѣвъ на завалинкѣ, принялся безсознательно смотрѣть на игравшихъ неподалеку мальчиковъ.