И Андреевна принялась еще усерднѣе колотить его по спинѣ своей тяжеловѣсной рукою.
-- Сейчасъ говори, гдѣ другой кубокъ?-- вмѣшался Сазоновъ все время молча слѣдившій за энергической расправой жены.
-- Не знаю,-- отвѣчалъ Ваня, рыдая, ей Богу не знаю!
-- А коли не знаешь, такъ я съ тобою расправлюсь иначе....
И, вырвавъ несчастнаго ребенка изъ рукъ разсвирѣпѣвшей Андреевны, купецъ безжалостно вытолкалъ его на дворъ, объявивши, что, ежели онъ осмѣлится явиться обратно безъ кубка, будетъ запоротъ до смерти. Ваня очутился одинъ на улицѣ.
Хотя часъ былъ еще не слишкомъ поздній, но кругомъ царствовала полнѣйшая тишина, такъ какъ предки наши имѣли обыкновеніе заканчивать свою дневную дѣятельность очень рано. Нигдѣ почти не было видно огней; всѣ уже спали; улицы были совершенно безлюдны, темны, потому что о фонаряхъ тогда не имѣли даже понятія и вполнѣ довольствовались луннымъ освѣщеніемъ, когда оно было. А въ эту злосчастную для Вани ночь снѣгъ валилъ густыми хлопьями; продолжавшаяся съ самаго утра мятель, подгоняемая сильными порывами вѣтра, немилосердно крутилась въ воздухѣ, съ шумомъ проносилась по всему городу, словно радуясь широкому простору... Одинъ только Ваня былъ свидѣтелемъ ея потѣхи; но Ваня не видѣлъ и не замѣчалъ ничего, что дѣлается вокругъ, онъ все себѣ шелъ впередъ, безъ оглядки, а куда -- и самъ не вѣдалъ; шелъ, до тѣхъ поръ, пока вдругъ услышалъ позади себя знакомый голосъ, который называлъ его по имени.... Ваня остановился и распозналъ голосъ Игнатьича.
-- Ванюша, обожди,-- силился кричать старикъ, путаясь въ снѣжныхъ сугробахъ, коли тебя, сиротинку, выгнали изъ дому, то и мнѣ тамъ оставаться нечего, коли послѣ безпорочной, двадцатилѣтней службы вздумали и меня обыскивать, какъ какого-нибудь вора; оба мы съ тобой люди бѣдные, неимущіе! Пойдемъ же скитаться по бѣлому свѣту, куда глаза глядятъ.... Можетъ быть, еще какъ-нибудь съ Божьей помощью родителей твоихъ отыщемъ, тогда они и мнѣ, старику, навѣрное, не дадутъ умереть съ голоду.
Ваня вмѣсто отвѣта крѣпко обнялъ Игнатьича и зарыдалъ....