-- Меня... меня...-- заговорилъ онъ, схватившись за сердце,-- меня зовутъ Яковъ... я цыганъ... вся жизнь моя была рядъ постоянныхъ обмановъ, воровства... одно изъ нихъ не даетъ мнѣ покоя... я... я... укралъ чужого ребенка; гдѣ онъ теперь, не знаю... несчастная мать, говорятъ, едва не умерла съ горя... Попроси царя приказать разыскать ребенка и возвратить родителямъ... не для себя прошу, нѣтъ -- я великій грѣшникъ, не стоющій ни Божьей, ни царской милости... но ребенокъ-то ни въ чемъ не виноватъ!... ему... ему помочь хочется!
И больной, опять закинувъ голову назадъ, впалъ какъ бы въ безсознательное состояніе. Адашевъ снова постарался освѣжить его водою; онъ открылъ помутившіеся глаза.
-- Не отчаявайся, Яковъ,-- сказалъ бояринъ,-- Царь Небесный безгранично милосердъ, онъ никогда не отвергаетъ кающагося грѣшника, а у царя земного я берусь ходатайствовать; только скажи, какъ имя родителей ребенка? гдѣ живутъ они?
Но Яковъ больше не могъ говорить; онъ только знакомъ показывалъ на грудь, какъ бы прося растегнуть кафтанъ. Адашевъ исполнилъ его желаніе. Тогда онъ, собравъ послѣднія силы, снялъ съ шеи какую-то ладонку, подалъ ее Адашеву и, набожно перекрестившись, навсегда закрылъ глаза.
Приказавъ унести покойника, Адашевъ направился въ царскія палаты.
-- Ну, что?-- спросилъ его Государь.
Бояринъ подробно разсказалъ обо всемъ. Царь выслушалъ его съ большимъ вниманіемъ: ладонка немедленно была распорота, и въ ней оказался обломокъ маленькаго золотаго крестика... Государь и бояре долго и пристально разсматривали обломокъ.
Государь приказалъ Адашеву во что бы то ни стало исполнить волю покойника.
Адашевъ спряталъ въ карманъ ладонку, низко поклонился и занялъ указанное ему мѣсто подлѣ государя. Обѣдъ продолжался довольно долго; блюда смѣнялись блюдами; вино лилось рѣкою, и оживленная бесѣда продолжалась далеко за полночь.