Въ теремѣ государыни.
Послѣ описаннаго происшествія въ селѣ Тайничкомъ, прошло двѣ недѣли. Адашевъ, на котораго видъ умирающаго цыгана произвелъ сильное впечатлѣніе, усердно наводилъ справки о томъ, не было ли кому извѣстно о пропажѣ нѣсколько лѣтъ тому назадъ боярскаго ребенка, но, къ сожалѣнію, всѣ его старанія оставались безъ успѣха. Отецъ Вани, послѣ заключенія въ тюрьму, боясь вторично навлечь на себя гнѣвъ царскій новыми попытками, окончательно отказался отъ поисковъ, потерявъ надежду когда-нибудь видѣть сына. Затаивъ въ душѣ глубокое горе, онъ жилъ безвыѣздно въ своемъ Успенскомъ, не только ничего не предпринималъ, но даже, какъ будто, боялся произносить имя любимаго ребенка и до того постарѣлъ и осунулся, что положительно сталъ неузнаваемъ. Объ Аннѣ Антоновнѣ и говорить нечего. Въ первое время послѣ случившагося несчастія, она опасно заболѣла; а затѣмъ, нѣсколько оправившись отъ физическаго недуга, начала еще сильнѣе страдать нравственно; цѣлыми днями тосковала, плакала, и если иногда отводила душу, то исключительно въ бесѣдахъ съ Пахомовной...
А Ваня между тѣмъ, съ разрѣшенія игуменьи, спокойно пребывалъ въ обители у своей бывшей няни, у матери Аполлинаріи, которая спѣшила окончить образъ для государыни съ тѣмъ, чтобы, доставивъ его въ Москву, отправиться въ Успенское и лично передать Никитинымъ дорогую находку. Мальчикъ считалъ не только дни, но даже часы; ему хотѣлось скорѣе и скорѣе вернуться подъ родной кровъ, но Аполлинарія въ глубинѣ души сильно тревожилась при мысли о томъ, какъ и что застанетъ она въ Успенскомъ.
Скрываясь въ монастырѣ цѣлые восемь лѣтъ, она не могла имѣть никакихъ свѣдѣній о бывшихъ господахъ своихъ, и потому, конечно, многое приходило ей въ голову. "Можетъ, ни боярыни, ни боярина нѣтъ уже на свѣтѣ",-- зачастую думалось бѣдной женщинѣ, и нерѣдко такія страшныя картины рисовались въ ея воображеніи, что, какъ говорится, волосъ становится дыбомъ: "всему-то, всему виною я! не сумѣла усмотрѣть за моимъ яснымъ соколомъ, за моимъ краснымъ солнышкомъ!" И еще усерднѣе, еще горячѣе становилась тогда молитва инокини; исхудалые пальцы хватались за четки съ какимъ-то неестественнымъ, лихорадочнымъ волненіемъ; на глазахъ выступали слезы...
Но вотъ, наконецъ, образъ Святителя Николая оконченъ, день отъѣзда въ Москву назначенъ; игуменья съ вечера позвала мать Аполлинарію къ себѣ, дала ей тысячу наставленій, приготовила двѣ огромныя просфоры,-- одну для царя, другую для царицы, и съ благословеніемъ отправила въ путь-дорогу.
Игнатьичъ, занявшій въ обители должность помощника сторожа, живо смастерилъ рогожную кибитку и, выпросивъ позволеніе сопутствовать Аполлинаріи и Ванѣ, взялся быть у нихъ возницею. Выѣхали они рано по утру, разсчитывая на слѣдующій день къ вечеру добраться до Москвы; ночевать пришлось какъ разъ на половинѣ пути, въ одномъ изъ постоялыхъ дворовъ, расположенныхъ на проѣзжей дорогѣ. Хозяева, увидавъ входившую въ избу монахиню, сейчасъ же встали съ мѣста и пошли на встрѣчу.
-- Милости просимъ, матушка, милости просимъ,-- сказалъ хозяинъ, низко кланяясь, и сейчасъ же, накрывъ столъ чистою скатертью, приказалъ женѣ угостить дорогую гостью всѣмъ, что только имѣется дома.
-- Спасибо, хозяюшка, не хлопочи,-- отозвалась Аполлинарія,-- я сыта и не озябла; вотъ развѣ мальчугану дай чего перекусить съ дороги, да уложи скорѣе на покой: бѣдняжка, вѣрно, притомился.
То и другое было исполнено немедленно.
-- А что это за мальчуганъ?-- полюбопытствовала хозяйка, когда Ваня, расположившись на цѣлой пирамидѣ пуховиковъ, уснулъ почти мгновенно.