Эта заключительная сцена одна из самых сильных во всех рассказах Гаршина. "Воспоминания рядового Иванова", по нашему мнению, должны быть приписаны к безусловно лучшим образцам русской прозы.

-----

Психиатрическими рассказами Гаршина мы назвали "Ночь" и "Красный цветок". Собственно, вообще наше деление рассказов Гаршина сделано больше для удобства изложения, и мы за него не стоим, потому что и психиатрический, и назидательный элементы более или менее свойственны почти всем произведениям Гаршина, Но в этих двух очерках автор, очевидно, изображает душевнобольных.

"Ночь" знакомит нас с последними думами человека, решившегося на самоубийство. Алексея Петровича (так зовут героя рассказа) Гаршин нигде не называет сумасшедшим и даже, быть может, в глубине души считает его высшим существом, да и самая близость гениальности и сумасшествия, как известно, всегда допускалась; но так как внешнего повода для рокового исхода у Алексея Петровича нет, и его решимость покончить с собою оказывается принципиальною, как вывод ума из всей жизни, то мы вправе считать, что автор рисует нам ненормального, больного человека. Алексей Петрович пришел к самым безотрадным выводам и о себе, и о жизни. "Куда вперед -- не знаю, но только вон из этого заколдованного круга. В прошлом нет опоры, потому что все ложь, все обман"... "Он понял себя, понял, что в нем, кроме лжи, ничего нет и не было; что если он сделал что-нибудь в своей жизни, то не из желания добра, а из тщеславия; что он не делал злых и нечестных поступков не по неимению злых качеств, а из малодушного страха перед людьми". Эти мрачные думы прерывает, как в "Фаусте", звук колокола. Вспоминается детство, религия. "Да, тогда все казалось тем, как оно казалось. Красное так и было красное, а не отражающее красные лучи". Захотелось той чистой любви, которую знают только дети. "Господи, хоть бы какого-нибудь настоящего, неподдельного чувства, не умирающего внутри моего я. Ведь есть же мир! Колокол напомнил мне про него. Когда он прозвучал, я вспомнил церковь, вспомнил толпу, вспомнил огромную человеческую массу, вспомнил настоящую жизнь. Вот куда нужно уйти от себя и вот где нужно любить... Вырвать из сердца этого скверного божка, уродца с огромным брюхом, это отвратительное я, которое, как глист, сосет душу и требует себе все новой и новой пищи..." "Нужно "отвергнуть себя" (как сказано в Святом писании), убить свое я, бросить на дорогу".

Алексей Петрович приходит в торжественное состояние от этого открытия, и, по-видимому, умирает от наплыва радостных чувств, потому что после многоточия автор от себя прибавляет, что к утру возле трупа найдено было заряженное по-прежнему оружие. Болезненный экстаз задушил Алексея Петровича, заменив собою выстрел, на который он уже решился. Финал темен, как заглавие очерка.

Итак, влечение к самоубийству было безумное, но в то же время идейное, порожденное муками альтруизма. Не знаешь, куда отнести Алексея Петровича: к благородным ли, но несчастным, заблуждающимся философам, или к душевнобольным, потому что физический способ истребления эгоизма посредством истребления самой жизни, очевидно, не разрешал тех вопросов, которые замучили этого трагического идеалиста. И вот его страдания, благодаря своей отвлеченности, как-то мало западают в душу. Там, где тяжелая тоска Алексея Петровича имеет неопределенный болезненный характер, где, например, прислушиваясь к постукиванию часов, он доходит до галлюцинации слуха и слышит монотонное: "помни, помни, помни", или там, где описывается его поездка к знакомому доктору с целью похитить револьвер для самоубийства и его хитрое обхождение с прислугой для завладения оружием, -- рассказ силен, он захватывает, тревожит читателя; но как только Гаршин начинает группировать в голове Алексея Петровича такие размышления, которые должны показать нам социальный мотив его расчетов с жизнью, -- художественный интерес исчезает, впечатление слабеет и патологический очерк начинает сбиваться на диссертацию. Впрочем, уж такова личность Гаршина, что под его пером эти отвлеченные мучения кажутся вполне искренними: поневоле с доверием продолжаешь выслушивать самого автора, хотя иллюзия в правдивости изображаемого им Алексея Петровича уже совершенно утрачивается.

То же замечание вполне применимо к другому очерку этой категории: "Красный цветок". Рассказ этот произвел большую сенсацию, преимущественно между юными поклонниками Гаршина, и ставится ими чуть ли не превыше всего, что он сделал. В память этого произведения венки из красного мака возлагались на гроб Гаршина, и теперь вышел литературный сборник под заглавием "Красный цветок". Увлечение это вполне объяснимо. Здесь изображен умирающий сумасшедший, который принимает алый цветок в палисаднике больницы за образ злого духа, за олицетворение зла во всем мире, и с неимоверными страданиями срывает его, чтобы после этого усилия умереть с измятым цветком в руке, прижатой ко впалой груди... В этой картине есть несомненная эффектность, в особенности для молодого воображения, для юных великодушных сердец. Но раздвоение, на которое мы указали в рассказе "Ночь", выступает здесь еще рельефнее. Правда, что история знает не одного гениального идеалиста, который жертвовал жизнью за истину, за общее благо, и которого толпа считала безумцем, но это были, во всяком случае, не такие безумцы, которые, по доставлению в больницу, дебютировали с высокомерной фразы:

"Именем его императорского величества государя императора Петра Первого объявляю ревизию сему сумасшедшему дому!"

Ясно, что это сумасшедший в самом узком смысле слова. Действия такого сумасшедшего не имеют ровно никакой цены. Он так же легко может увлечься ролью мученика за правду, как и ролью важного и строгого ревизора. И фальшь рассказа состоит именно в том, что этому сумасшедшему подсказывается бред в тонком литературном вкусе, бред с тенденцией. Поэтому, не отрицая внешней, театральной красивости подобного замысла, мы думаем, что те части рассказа, где описывается приезд сумасшедшего в больницу, самая больница, в особенности первая ванна и мучения в ней больного, его разговоры с докторами, его блуждание среди других сумасшедших, постепенное ухудшение его недуга и т.п. -- гораздо выше в художественном отношении. Здесь видны правда, сила, мастерство; здесь чувствуется действительное, пережитое и выстраданное автором -- и трудно пробегать эти тяжкие страницы без содрогания и без угнетения мысли чем-то чуждым, страшным для нормального человека.

-----