Следует серия рассказов, которые мы назвали назидательными, со включением сюда сказок и парабол.
"Встреча" изображает нам, как в одном большом южном городе (по-видимому, в Одессе) встретились бывшие школьные товарищи: один, назначенный туда учителем гимназии, и другой, служивший там инженером. Учитель озадачен внезапным разбогатением инженера, и за ужином, в его роскошной квартире, узнает, что он разжился на обкрадывании казны. Инженер защищает теорию наживы, ссылаясь на то, что понятия о честном и нечестном зависят от взгляда, от известной точки зрения, и соблазняет своего друга не быть "телятиной". Учитель негодует, предостерегает товарища, не сдается на его софизмы и, в конце концов, остается при убеждении, что "вольному воля". Этот очерк, как видите, отвечает на живой современный вопрос, который и разрешается автором с кротостью, свойственною его сердцу.
В рассказе "Художники" представлены два живописца: Дедов, рассуждающий, что "пока ты пишешь картину -- ты художник, творец, написана она -- ты торгаш", и Рябинин, который желал бы "влиять" картинами на публику, проводить свои идеи. "Другие, -- говорит он, -- называют карьеру академиста художественною деятельностью; что это нечто художественное -- спора нет, но что это деятельность..." Рябинин иронизирует и сомневается. Однажды он отправляется с Дедовым на котельный завод и видит там, как делают заклепки на швах котлов. "Человек садится в котел и держит заклепку изнутри клещами, что есть силы напирая на них грудью, а снаружи мастер колотит по заклепке молотом и выделывает шляпку <...> Рабочие мрут, как мухи: год-два вынесет, а потом, если и жив, то редко куда-нибудь годен. Им приходится грудью выносить удары молота, да еще в котле, в духоте, согнувшись в три погибели". Их зовут "глухарями", потому что они часто глохнут от трезвона. И вот Рябинин задумывает написать такого глухаря. Композиция картины прекрасна. "Вот он сидит передо мною, -- пишет Рябинин, -- в темном углу котла, скорчившийся, одетый в лохмотья. Его совсем не было бы видно, если бы не свет, проходящий в круглые дыры, просверленные для заклепок. Кружки этого просвета пестрят его одежду и лицо, светятся золотыми пятнами на его лохмотьях, на всклокоченной и закопченной бороде и волосах, на багрово-красном лице, по которому струится пот, смешанный с грязью, на жилистых надорванных руках и на измученной широкой и впалой груди. Постоянно повторяющийся страшный удар обрушивается на котел и заставляет несчастного напрягать все свои силы, чтобы удержаться в своей невероятной позе. Насколько можно было выразить это напряженное усилие, я выразил". Над этою картиной Рябинин чуть не сходит с ума, переносит нервную горячку и по выздоровлении бросает живопись. Он поступает в учительскую семинарию. Тенденция рассказа понятна. Однако, помимо намерений автора, оба художника отступают здесь на задний план и действительным героем выделяется один "глухарь" -- этот образ изможденного труженика, нарисованный с мастерством и с пламенным состраданием.
В сжатом и сильном рассказе "Сигнал" изображены два железнодорожных сторожа: добрый и смиренный Семен и строптивый, завистливый и мстительный Василий. Василий ропщет на скудное содержание, ненавидит барствующее начальство дороги и однажды, получив удар по лицу от начальника дистанции, задумывает устроить на его участке катастрофу. Он снимает с пути рельс перед самым прибытием поезда. По счастью, Семен подстерег Василия. Василий, завидя Семена, убегает. Растерявшийся Семен, не имея под рукой сигнального красного флага, прорезывает себе руку, намачивает кровью платок и подымает его на палке. В виду поезда Семен начинает слабеть от потери крови и готов уже уронить флаг, когда вдруг подбежавший Василий, растроганный его подвигом, подхватывает сигнал и останавливает поезд. Обвел Василий всех глазами, опустивши голову.
-- Вяжите меня, -- говорит, -- я рельс отворотил.
Это покаяние, вызванное энтузиазмом к чужой душевной красоте, исполнено глубокой драматической силы.
Маленькая грациозная поэма в прозе "Attalea princeps" воспевает чудную пальму, которая задумала своим ростом достигнуть потолка теплицы и разрушить его, чтобы увидать вольное небо. Другие растения над ней подтрунивали, но ей удивлялась и сочувствовала мелкая бледная ползучая травка. Когда же посыпались стекла крыши и над нею возвысилась зеленая крона пальмы, attalea почувствовала острое прикосновение снежинок, увидала грязное небо и готова была снова спрятаться под крышу от холодного ветра. К тому же директор ботанического сада приказал спилить ее у самого корня, чтобы она вновь не наделала беды. Пальму спилили. Маленькая травка, обвившая ее ствол, тоже попала под пилу. "Вырвать эту дрянь и выбросить, -- сказал директор. И траву выбросили на задний двор, прямо на мертвую пальму..."
Нужно сознаться, что это одна из самых изящных аллегорий для воплощения идеи о тяжкой расплате старого порядка со всяким смельчаком, поднимающим на него руку, и о неизбежном разочаровании идеалиста при встрече с действительностью.
"Сказка о жабе и розе" была, очевидно, приготовлена Гаршиным для детского журнала и написана детским языком. Замысел ее неудачен. Прожорливая жаба, приютившаяся в одном цветнике, пожелала "слопать" прекрасную розу. Но в ту минуту, когда жаба, обдирая себе лапки и брюхо об шипы, уже добиралась до цветка, его сорвала одна девушка для своего умирающего маленького брата. Потом розу поставили в отдельном бокале у гробика. Молодая девушка, когда ставила ее на стол, поднесла к губам, поцеловала и уронила на нее слезинку. Прикосновение этой слезинки было лучшим происшествием в жизни розы. Сказка неинтересна, и смысл ее очень темен. Уж нет ли тут намека на то, что поэзия должна утолять несчастных, а не лакомить пресыщенных?..
Гораздо удачнее другая басня для детей, напечатанная в журнале "Родник": "Лягушка-путешественница", где осмеивается хвастовство лягушки, придумавшей путешествовать с помощью перелетных уток. Она держалась стиснутыми челюстями за прутик, который несли в своих клювах попеременно две утки из стаи. Когда же она услышала с земли мужиков, восклицавших: "Кто бы это придумал?" -- она не вытерпела и квакнула: "Это я, я!" -- и свалилась. Басенка эта художественно обработана и, конечно, сохранится в детской литературе.