Но выше всех произведений в этом роде басня "То, чего не было". В ней с очень милым и тонким юмором пародируются различные взгляды на задачи жизни. Тут легко узнать некоторые модные общественные теории. Спор ведут между собою навозный жук, муравей, кузнечик, лошадь, улитка, гусеница, мухи и ящерица. Все типы соблюдены со вкусом и мастерством. Рассказ так весел и забавен, что в нем даже трудно узнать Гаршина. В символическом роде эту вещь можно назвать образцовою, достойною, по своей отделке и содержательности, перевода на все языки. Она, вероятно, относится к самому здоровому периоду творчества Гаршина.
Наконец, "Сказание о гордом Аггее" есть искусное подражание последним сказкам для народа гр. Толстого. Особый стиль повествования соблюден с безупречною техникой. Гордый и богатый правитель Аггей, пройдя через различные испытания судьбы, делается поводырем слепых и так привязывается к новым обязанностям, что когда ангел Божий предлагает ему вернуться к прежней жизни, то Аггей отвечает:
"Нет, господин мой, ослушаюсь я твоего веления, не возьму ни меча, ни жезла, ни шапки, ни мантии. Не оставлю я слепых братии своих: я им и свет, и пища, и друг, и брат. Прости ты меня и отпусти в мир к людям: долго я стоял один среди народа, как на каменном столпе, высоко мне было, но одиноко; ожесточилось сердце мое, исчезла любовь к людям. Отпусти меня!" -И отпустил его ангел. И работал Аггей всю жизнь на бедных, слабых и угнетенных".
Остаются затем рассказы, не относимые нами ни к каким категориям: рассказ "Медведи", сущность которого мы уже передали, и еще два, составляющих одно целое: "Происшествие" и "Надежда Николаевна".
"Происшествие" состоит в том, что некий Иван Иванович, влюбившись в проститутку Надежду Николаевну (по ходячему имени -- Евгению) и убедившись, что она не может ни полюбить его, ни вернуться к порядочной жизни, с отчаяния застреливается. Надежда Николаевна нарисована несколько по-книжному, с применением давнишнего способа идеализации падшей женщины. Способ очень прост: такой женщине обыкновенно приписываются горькие обличительные размышления о мужчинах, а ее дальнейшее пребывание, несмотря на такое воззрение, в той же профессии объясняется истерическим равнодушием к будущему. Так сделала и Надежда Николаевна. Она не решается на сближение с Иваном Ивановичем, между прочим, и потому, что боится от него впоследствии упреков за свое прошлое. Обыденность замысла и построения не мешает рассказу отличаться чувством и драматизмом. Сердечность автора и здесь подкупает. Особенно сильна последняя сцена "Происшествия": отвергнув окончательно любовь Ивана Ивановича, Надежда Николаевна лишь по выходе из его квартиры, уже на улице, начинает соображать и ясно чувствовать, что теперь, в эту минуту, он должен застреливаться. Опрометью бежит она назад, и в то мгновение, когда она схватывается за ручку двери, за дверью раздается выстрел.
Незадолго до смерти Гаршину вздумалось вернуться к Надежде Николаевне и дорисовать ее в целой повести, озаглавленной ее именем. Но повесть эта оказалась слабее всего, что он сделал. Мы застаем здесь Надежду Николаевну, несколько лет спустя после "происшествия", все в той же профессии, соединяемой притом с более или менее постоянным сожительством с литератором Бессоновым. В нее же влюбляется и молодой живописец Лопатин, нашедший в ней идеальную модель для задуманной им картины "Шарлотта Корде". К этим лицам припутаны еще две совершенно лишних и неинтересных фигуры: приятель Лопатина, Гельфрейх -- специалист по изображению кошек, и содержатель меблированных комнат, капитан Грум-Скжебицкий -поляк, занимающийся какими-то темными делами. Ряд бесцветных сцен и растянутых разговоров между этими лицами заканчивается совершенным сумбуром: Бессонов из ревности убивает Надежду Николаевну, смертельно ранит Лопатина и сам застреливается. Весь рассказ точно происходит под небосклоном Достоевского, в его атмосфере, в тех особенных сумерках, которые дают чувствовать болезненное настроение писателя; но ни силы, ни глубины, ни энергии Достоевского тут нет и следа. В этой предпоследней вещи, написанной Гаршиным, дарование заметно изменило ему...
Гаршин оставил еще фельетоны: "Подлинная история энского земского собрания" -- первая печатная вещь Гаршина, имеющая, вероятно, местный интерес, но ничем не превышающая обыкновенные удачные сатиры в легком роде; "Очень коротенький роман" -- набросок в таком же вкусе для "Стрекозы" -- насмешка над рыцарем, который отправился на войну, чтобы покорить сердце возлюбленной, но потерял на войне ногу и прозевал свою невесту; "Аясларское дело" -- автобиографическое сообщение о сражении, в котором сам Гаршин был ранен в ногу; "Письма о передвижных выставках", полные ценных характеристик наших художников и живых описаний самих картин, и, наконец, "Петербургские письма" (в газету "Южный край"), где встречаются художественные описания Петергофа и того самого Волкова кладбища, на котором приютились останки нашего писателя.
-----
Закончив обзор произведений Гаршина, мы, прежде всего, остановимся на его писательской технике. Гаршин умел писать вполне свободно только от первого лица. В этой любимой форме написаны им лучшие рассказы. Когда встречалась необходимость завязать действие между несколькими лицами, Гаршин затруднялся и всегда сбивался на дневник. Так, дневники от разных действующих лиц введены в изложение "Происшествия" и "Надежды Николаевны", и весь рассказ "Художники" сделан помощью параллельных дневников Дедова и Рябинина. Но развитием темы Гаршин владел легко, никогда не расплывался и до такой степени очищал свою работу от праздных разглагольствований, что в одной рецензии рассказы его были названы "вылизанными". Не думаем, чтобы здесь имело место вылизывание: писателю, одаренному верным вкусом, соразмерность частей дается сама собою, при самой концепции и планировке его работы.
В слоге и языке Гаршин был большим пуристом -- воспитанный, как нам кажется, на образцах Тургенева. Тургенев считал своим кумиром Пушкина, Гаршин учился у Тургенева, и таким образом, пушкинский трезвый язык по завету передается теперь его младшим литературным внукам. Гаршин отличался самым простым и в то же время сдержанным языком; пуще всего он остерегался от банальностей и от чужих готовых оборотов и выражений. Эти готовые литературные формы речи -- самый тлетворный грибок для писательской работы; не пройдет пяти-семи лет, как эти, ходившие в известный период эпитеты, метафоры и словечки начинают издавать запах плесени, отдают стариною. Возьмите пушкинскую прозу и теперь: там все просто и все свое; нет кудреватостей и нет затхлости: все интересно и все молодо. Такова сила сжатой и содержательной простоты изложения. Можно и следует искать новых форм для мысли, свежих эпитетов и уподоблений, но где нет в них надобности, там всегда спасает одна простота, и надо соблюдать ее во что бы то ни стало, сколько бы ни жужжало в ушах готовых украшений для описания, вроде "свинцовые тучи", "сердитые волны", "угрюмые скалы", "причудливая бахрома листьев" и т.д. Кто-нибудь сказал первый "свинцовая туча" -- и прекрасно, -- это его собственное уподобление: пусть оно за ним и останется. Ведь это не то, что серая туча или черная, -- иначе и сказать нельзя, цвет передать необходимо. Нет, "свинцовая туча" есть прикраса, сближение с металлом, своего рода открытие, которым неловко пользоваться, по меньшей мере, без кавычек. Вот этих-то свинцовых туч вы нигде не найдете у Гаршина. До какой степени он был щепетилен в отношении этих чужих клише, лучше всего покажет вам одна цитата из его рассказа "Встреча". Учитель гимназии задумывается над своею будущею деятельностью. -- Гаршин пишет: