-- Мало-ли что можетъ случиться, сказалъ онъ въ заключеніе,-- отъ чего можетъ не состояться ваша свадьба; тогда вы вспомните, что васъ любитъ другой.

Я очень разсердился и хотѣлъ самъ объясниться съ этимъ фатомъ; но Летти сказала, что она его уже выпроводила изъ дома, и просила не говорить ничего Джорджу, чтобы не дошло до ссоры и чего добраго -- дуэли. Джорджъ пріѣхалъ въ тотъ же вечеръ и просидѣлъ до разсвѣта, когда ему пришлось разстаться и отправиться на корабль. Проводивъ его до дверей и еще разъ пожавъ ему руку, я воротился въ столовую, гдѣ бѣдная Летти рыдала на диванѣ.

Я невольно вздрогнулъ, взглянувъ на портретъ, висѣвшій надъ нею. Страннымъ, сумрачнымъ свѣтомъ занимавшейся зари едва-ли можно было объяснить чрезвычайную блѣдность лица. Подойдя ближе, я замѣтилъ, что оно покрыто влагою, и подумалъ, что вѣрно Летти въ первомъ припадкѣ горя бросилась цѣловать портретъ милаго, и что влага эта -- слѣды ея слезъ. Долго спустя я какъ то подшутилъ надъ нею по этому поводу -- и тутъ только узналъ, что ошибся. Летти торжественно объявила, что портрета не цѣловала.

-- Вѣроятно лакъ напотѣлъ, замѣтилъ Гэрри. Тѣмъ и кончилось, потому что я промолчалъ; но я, хотя и не художникъ, зналъ очень хорошо, что лакъ совсѣмъ не такъ потѣетъ.

Летти съ дороги получила два письма отъ Джорджа. Во второмъ онъ писалъ, что едва ли теперь скоро удастся подать о себѣ вѣсть, потому что они забираются въ очень высокую широту, куда не заходятъ торговыя суда, а только однѣ ученыя экспедиціи. Всѣ, по его словамъ, были веселы и здоровы, льду пока встрѣчалось мало, и Гривъ сидѣлъ безъ дѣла, потому что никто еще даже не хворалъ.

За этимъ письмомъ послѣдовало долгое молчаніе -- прошелъ цѣлый годъ, безконечный для бѣдной Летти. Разъ только мы читали замѣтку объ экспедиціи въ газетахъ -- все обстояло благополучно. Прошла еще зима -- наступила опять весна, ясная, благорастворенная, какою иной разъ бываетъ она даже угрюмыхъ, измѣнчивыхъ сѣверныхъ климатахъ.

Однажды вечеромъ мы сидѣли въ столовой у раскрытаго окна. Хотя мы давно перестали топить, въ комнатѣ было такъ душно, что мы съ жадностью вдыхали вечернюю прохладу. Летти работала; она, бѣдненькая, никогда не роптала, но очевидно тосковала по Джорджу. Гэрри стоялъ, на половину высунувшись изъ окна, и любовался при вечернемъ освѣщеніи фруктовыми деревьями, которыя были уже въ полномъ цвѣту. А сидѣлъ у стола, и, при свѣтѣ лампы, читалъ газету. Вдругъ въ комнату пахнулъ холодъ. Это былъ не вѣтеръ, потому что оконный занавѣсъ даже не шевельнулся. Просто вдругъ сдѣлалось холодно -- и сейчасъ-же опять прошло. Летти, какъ и меня, пробралъ ознобъ. Она взглянула на меня.

-- Какъ странно -- вдругъ холодомъ обдало! сказала она.

-- Это маленькій образчикъ погоды, которою наслаждается бѣдный Джорджъ у полюса, отвѣтилъ я съ улыбкой.

Въ то-же время я невольно взглянулъ на портретъ -- и онѣмѣлъ, кровь хлынула къ сердцу, и недавній холодъ замѣнился ощущеніемъ горячечнаго жара... На столѣ, какъ я уже говорилъ, горѣла лампа, чтобъ мнѣ можно было читать; но солнце только еще заходило -- и въ комнатѣ далеко не было темно. А ясно видѣлъ ужасную перемѣну, происшедшую съ портретомъ; это была не фантазія, не обманъ чувствъ: вмѣсто головы и лица Джорджа, я увидѣлъ обнаженный, осклабляющійся черепъ, съ темными впадинами глазъ, бѣлыми зубами, голыми скулами -- какъ есть, мертвая голова! Не говоря ни слова, я всталъ, и пошелъ прямо къ портрету. По мѣрѣ того какъ я приближался, мнѣ точно застилало глаза туманомъ, а когда подошелъ совсѣмъ близко -- я увидѣлъ уже лицо Джорджа. Адамова голова исчезла.