Горькій, желая болѣе расширить поле своего искусства, вдохновился хорошо для своего романа Ѳома Гордѣевъ. Тутъ уже, правда, мы сталкиваемся не съ обыкновенными босяками: сословіе, въ которое онъ вводитъ насъ,-- сословіе волжскихъ купцовъ,-- но странной горячности страстей, возбуждающихъ ихъ, по ударамъ судьбы, которые волнуютъ ихъ и въ одно и то же время приносятъ имъ радость и неувѣренность въ будущемъ, по несоразмѣрности своей жизненной силы, имѣетъ много аналогичнаго съ бродягами, которыхъ онъ рисовалъ до сихъ поръ. Это странный міръ, очень замкнутый, очень самоуправный, который имѣетъ свои нравы и свои обычаи, свои традиціи и свою гордость, собственный свой языкъ, свои спеціальные предразсудки. У него есть своя аристократія, основанная единственно на удачѣ и, слѣдовательно, подверженная многочисленнымъ колебаніямъ; въ немъ есть свои оторванные отъ почвы и свои эксплуатируемые. Эти богатые купцы, устроившіеся по берегамъ рѣки, производятъ перевозку всѣхъ тѣхъ продуктовъ, естественной дорогой которыхъ является Волга. Они спекулируютъ на этихъ товарахъ, они устанавливаютъ на нихъ цѣны, монополизируютъ ихъ, доставляютъ ихъ на рынокъ, получая сказочные барыши или же прогорая съ той же внезапностью. Они обладаютъ хищнымъ и разсчетливымъ инстинктомъ великаго дѣлового человѣка, полукупца, полуразбойника. Никакое безпокойство не гнететъ ихъ, но какая-то безконечная задумчивость, необходимость постоянно придумывать новыя дѣла держатъ ихъ въ вѣчной лихорадкѣ. Они недовѣрчивы и лукавы, живутъ, тѣсно сплотившись вмѣстѣ, соучастники общаго дѣла, и обманываютъ другъ друга съ страннымъ безстыдствомъ въ своей двойственности. Они ведутъ горячую жизнь упрямой борьбы и невоздержаннаго торжества. Они работаютъ и пьянствуютъ; у нихъ пышное житье и варварскіе нравы.

Ѳома Гордѣевъ -- сынъ одного изъ этихъ неукротимыхъ людей, вышедшихъ изъ ничего и къ тридцати годамъ ворочающихъ милліонами. Онъ унаслѣдовалъ отъ своего отца неудержимый характеръ, но онъ не имѣетъ, какъ тотъ, способности приложить свою необычайную мощь къ дѣлу. Онъ красивъ, крѣпокъ, огроменъ, хорошо приноровленъ для борьбы, но въ немъ есть что-то неопредѣленное и смутное. Двадцати лѣтъ Ѳома остается сиротой, и его горячая натура, предоставленная самой себѣ, болѣе чѣмъ когда-либо сбита съ жизненной дороги. Онъ попадаетъ подъ опеку своего крестнаго отца, типъ ловкаго купца, проворнаго, который выказываетъ добродушіе, а подъ своимъ веселымъ видомъ хранитъ горячіе инстинкты къ прибыли и воровству. Ѳома не можетъ не страдать отъ господства этого человѣка. Въ жизни, которую его заставляютъ вести, онъ не находитъ ничего, къ чему можно было бы привязаться, онъ особенно ничего не находитъ, что наполнило бы неизмѣримую пустоту его души. Онъ самъ чувствуетъ въ себѣ нѣчто необыкновенное, что заставляетъ его страдать. Ему не достаточно стремленія къ богатству; его опекунъ съ гнѣвомъ и ироніей упрекаетъ его, что онъ не понимаетъ и не любитъ денегъ. Кутежъ, въ который онъ бросается съ неистовствомъ, не можетъ разсѣять тяжелой меланхоліи, которую онъ не можетъ вполнѣ ясно опредѣлить и которая происходитъ отъ неприспособленности его души къ его судьбѣ. Онъ раздумываетъ, почти не желая и этого и не отдавая себѣ ясно отчета въ неопредѣленномъ пессимизмѣ, въ который онъ впадаетъ. Онъ понимаетъ, что въ жизни есть глубокій смыслъ, котораго уловить онъ не можетъ; онъ страдаетъ оттого, что портится отъ горестной, неувѣренности.

Ему внезапно приходитъ мысль, что это вина богатства, если онъ такъ тоскуетъ, потому что оно давитъ его, потому что оно обуздываетъ весь жаръ его необузданности. Съ этихъ поръ оно тяжело для него; онъ хочетъ освободиться отъ него. Онъ предлагаетъ своему крестному отдать ему все свое богатство. Но послѣдній, хитрый дѣловой человѣкъ, придумалъ другой планъ завладѣть этимъ богатствомъ съ большой безопасностью. Онъ ухватывается за своенравіе Ѳомы и заставляетъ признать его полоумнымъ. Искуснымъ маневромъ онъ достигнетъ до отнятія нравственной странности молодого человѣка, чтобы похерить его изъ жизни и сдѣлаться естественнымъ владѣльцемъ его имѣнія.

Самъ Ѳома, не сознавая этого, облегчаетъ подобную комбинацію. Однажды, когда богатый купецъ давалъ большое празднество по случаю освященія парохода, былъ приглашенъ и крестный; онъ убѣдилъ и Ѳому пойти съ нимъ. Это было разгульное гуляніе на суднѣ, съ тяжелой роскошью, въ соединеніи съ оркестромъ и безграничномъ весельемъ. Крестный поднялся, произнесъ напыщенную рѣчь для прославленія своего сословія; онъ расхвалилъ его величину, будущее и могущество. Но едва умолкли восклицанія, вызванныя его рѣчью, какъ Ѳома бросилъ бѣшеное проклятіе и, какъ бы въ отвѣтъ удивленію, произошедшему отъ подобной выходки, онъ объявилъ къ собравшимся изумленнымъ гостямъ все свое презрѣніе и всю свою ненависть. И, видя, что его ѣдкая рѣчь никого особенно не хлещетъ изъ этихъ пышныхъ воровъ, онъ вполнѣ точно опредѣляетъ свою брань, онъ кричитъ тому про низость, этому про его безчестность, другому объ его грабежахъ. Когда вотъ этотъ пойдетъ въ Сибирь очищаться за изнасилованіе молоденькой дѣвушки? Когда будутъ наказаны вотъ эти, одинъ, убившій свою любовницу, другой, пустившій по міру своихъ племянниковъ? Бѣшенство тогда охватываетъ всѣмъ собравшимся обществомъ, всѣ бросаются на сумасшедшаго пророка, притискиваютъ его къ борту парохода, обижаютъ, смѣются надъ слабостью одного человѣка противъ всѣхъ. А онъ, Ѳома, какъ бы сразу упавъ изъ своего бѣшенаго возбужденія, пасмурный теперь, оскорбляемый и поносимый, не находитъ въ себѣ уже болѣе ни малѣйшей силы сопротивленія. Онъ проситъ, чтобы его освободили. За него однако еще боятся, ему развязываютъ только ноги. Онъ садится за столъ, запачканный пиршествомъ, и проситъ водки. Долго онъ сидитъ, ослабѣвши; крупныя молчаливыя, слезы текутъ изъ его закрытыхъ глазъ. Празднество кончено, возвращаются всѣмъ обществомъ. Въ разныхъ группахъ шепчутъ, что этотъ человѣкъ полоумный, очевидно, а опекунъ сожалѣетъ, какъ прилично случаю, объ этомъ происшествіи, и всѣ рѣшаютъ, что большое богатство должно перейти къ этому ихъ товарищу.

Ѳому помѣщаютъ въ сумасшедшій домъ, потомъ освобождаютъ его: онъ не опасенъ. Потеря его энтуізазма уничтожила его, опустошила это всего, что прежде дѣлала его сила. Отнынѣ онъ былъ только бѣднымъ существомъ, почти слабоумнымъ, который бродилъ по улицамъ и надъ которымъ смѣялись. А при встрѣчѣ люди спрашивали его: "Ну-ка, насчетъ свѣтопреставленія скажи слово, а? Хе-хе-хе! Про-орокъ!.." Онъ, кажется, совсѣмъ не слушаетъ никого и остается безмолвнымъ, таинственно замкнутый, и никто не знаетъ, живетъ ли что-нибудь еще въ этой опустошенной душѣ. Такъ кончился Ѳома Гордѣевъ, сужденный жизнью, потому что онъ не могъ войти въ согласіе съ условіями своей судьбы.

У него оригинальная безпокойная душа бродяги. Только одни случайности его рожденія и богатства помѣшали ему съ самаго начала отдаться скитальческой жизни. Но какъ только онъ сдѣлался взрослымъ человѣкомъ, онъ попытался разорвать всѣ путы. При достаткѣ онъ страдалъ каждую минуту отъ своей неспособности къ жизни: всякое впечатлѣніе преобразовывалось въ немъ въ ужасный намекъ на его несогласіе съ своими. Онъ чувствовалъ, что жизнь требуетъ отъ него усилія, разрыва, и что наградой за все это будетъ свобода. У него есть энергія только для бѣ- шеной и нелѣпой выходки, прекрасной по негодованію, но глупой, выходки противъ безчестья его сословія. Онъ дѣлается разбитымъ, глупымъ бродягой; вся его жизненная и духовная сила безо всякой пользы погублена имъ самимъ.

* * *

Въ одномъ изъ своихъ разсказовъ, Читатель, Горькій высказывается объ общественной роли, которую онъ приписываетъ писателю. Онъ считаетъ его дѣло такимъ благороднымъ и такимъ важнымъ, что приходитъ въ отчаяніе, что не исполнитъ его: "Слѣпой, который взялъ на себя роль вожака слѣпыхъ", думаетъ онъ о себѣ, и сердце его сжимается. Чувствуетъ ли онъ любовь къ людямъ? Онъ задаетъ себѣ подобный вопросъ и отвѣчаетъ, что его ближній далекъ отъ него. Онъ чувствуетъ, что все, что онъ даетъ ему, онъ даетъ не по любви, а чтобы возвести исключительно дѣло своей жизни въ какое-то необыкновенное чудо. Онъ ссылается на ростовщика, который готовъ извлекать выгоду изъ удивленія и почтенія. Его одушевляетъ безсознательная жалость, болѣе однако дѣйствительная и болѣе горячая, чѣмъ онъ считаетъ ее. Но онъ знаетъ, что онъ неспособенъ вылѣчить видимое имъ страданіе. Что могли бы съ него спросить, съ него, одного изъ страдающихъ? Грызущее вѣчное сомнѣніе убиваетъ въ немъ всю иллюзію апостольства. Всѣ люди отдѣлены другъ отъ друга и каждый изъ нихъ долженъ бороться только для самого себя.

Произведенія Горькаго, въ его собственныхъ глазахъ, заражены главнымъ порокомъ. Они неспособны заставить народиться оживляющую радость. Человѣчество разучилось радоваться; что же остается дѣлать, какъ не жаловаться и не смѣяться надъ страданіемъ?.. Эти размышленія часто посѣщаютъ его, и это сомнѣніе въ своей благотворной силѣ придаетъ его генію необычайную грусть.

Его неизлѣчимый пессимизмъ покоится на томъ убѣжденіи, что жизнь не терпитъ логичнаго рѣшенія. Въ окончательной цѣли у нея нѣтъ ни блаженства ни какой нибудь правильной организаціи, какъ этого ищутъ моралисты; но безпорядокъ необходимъ ей, и горе нельзя отдѣлить отъ нея. Что же остается дѣлать при подобныхъ условіяхъ? Единственнымъ выходомъ отсюда надо брать по отношенію къ жизни, обязательно скверной, какое-нибудь положеніе красоты. Чѣмъ человѣкъ больше, тѣмъ больше онъ замѣчаетъ ужасъ своей судьбы. Тогда онъ соберется въ жгучемъ отчаяніи и пойметъ свою обязанность придавать каждому мгновенію благородство своего суроваго сопротивленія.