* * *

Не одни только матеріальныя обстоятельства, несчастія или различныя лишенія, вырвавъ нѣкоторыхъ изъ ихъ родной общины, дѣлаютъ ихъ бродягами. Есть нѣчто другое, болѣе существенное и тайное, что ихъ возбуждаетъ, настраиваетъ и что является просто состояніемъ бродяжнической души. Нѣкоторые прямо родятся съ душою бродяги, какъ другіе родятся съ душою лавочника или чиновника. Въ глубинѣ ихъ сидитъ тоска. Эта-то тоска и мѣшаетъ имъ устроиться на какомъ-нибудь мѣстѣ, избрать себѣ какое-либо опредѣленное занятіе. Они постоянно бросаются на поиски мѣста, которое понравилось бы имъ, безпрестанно увлекается, но и ожесточаются. Говорятъ, что они воображаютъ, что они найдутъ его, разъ его будутъ искать; однако они хорошо знаютъ, что эта надежда химерическая, у нихъ нѣтъ этой надежды; они не ищутъ и все происходитъ такъ, какъ если бы они искали, потому что имъ надо хорошо обмануть ненасытный инстинктъ, который не менѣе повелителенъ, чтобы чувствовать себя пустымъ.

Огромная Россія страдаетъ отъ тоски, и Горькій съ замѣчательной ясностью подмѣтилъ многочисленныя и печальныя проявленія этой тоски. Странная болѣзнь, нервное разстройство, хроническій сплинъ, который проникаетъ до самыхъ глубокихъ народныхъ массъ, гаситъ самыя животворныя, самыя необходимыя жизненныя силы.

Тоска не всегда является результатомъ утонченнаго воспитанія и утомленія роскошью; всѣ человѣческія существа, будучи подвержены жизненнымъ несчастіямъ, охватываются тоской. Правда, праздность покровительствуетъ ея расцвѣту, тогда какъ какъ дѣятельность отвлекаетъ человѣка отъ самого себя. Но праздность сильно распространена въ Россіи, даже и въ простомъ народѣ. Въ деревнѣ много дней предназначено для гуляній: много свободнаго времени, длинные и разорительные деревенскіе праздники частенько прерываютъ работу. Кромѣ того, долгая зима, во время которой мужикъ ничего не дѣлаетъ, а валяется только въ своей мрачной избѣ, приноситъ ему усиленный досугъ, досугъ и скуку.

Даже самый пейзажъ, раскинувшійся у него передъ глазами, не имѣетъ въ своей природѣ ничего веселаго: огромныя равнины, такія же монотонныя подъ лѣтней зеленью, какъ и подъ снѣгомъ, нѣсколько пробуждающіяся только въ короткую весну, длинныя, безконечныя, съ неяснымъ горизонтомъ, безъ опредѣленныхъ линій, безо всякихъ украшеній, которыя веселили бы глазъ своей фантазіей, приводящія въ отчаяніе своимъ однообразіемъ.

Надо отмѣтить еще, что суровость климата, внезапное выпаданіе снѣга, поперемѣнная сухость и продолжительные дожди держатъ земледѣльца въ состояніи вѣчной неувѣренности. Онъ постоянно борется со случайностями, противъ которыхъ ничего не могутъ сдѣлать всѣ его силы. Онъ впадаетъ въ бездѣятельность. Впрочемъ, этотъ фатализмъ встрѣчается во всѣхъ подробностяхъ русской жизни. У крестьянина фатализмъ ведетъ къ лѣности.

Эта тоска доходитъ до степени самаго остраго страданія отъ неприспособленности къ жизни: "Я на особой стезѣ,-- говоритъ одинъ изъ нихъ.-- И не одинъ я -- много насъ такихъ. Особливые мы будемъ люди... и ни въ какой порядокъ не включаемся... Кто передъ нами виноватъ? Сами мы передъ собой и жизнью виноваты... Потому что у насъ охоты къ жизни нѣтъ, и къ себѣ самимъ мы чувствъ не имѣемъ... Матери наши не въ урочные часы зачали насъ -- вотъ въ чемъ сила..." Это убѣжденіе вполнѣ обдуманно; оно происходитъ отъ холоднаго вывода, что между всѣмъ общественнымъ порядкомъ и бозпокойнымъ желаніемъ отдѣльныхъ людей нѣтъ согласія. Оно можетъ граничиться съ уступчивой печалью или съ отчаяніемъ у болѣе простыхъ людей, у которыхъ нѣтъ достаточно энергіи, чтобы свободно принять себя такими, каковы они есть. Но у другихъ она превращается въ гордость. Они находятъ для себя славу въ томъ, что чувствуютъ свою неспособность къ жизни, потому что, вмѣсто того чтобы считать себя отвѣтственными за это, они всю вину сваливаютъ на жизнь. Они не говорятъ, что они не могутъ жить, а говорятъ, что жизнь неспособна поддержать ихъ: "Жизнь узка, а я -- широкъ", разсуждаютъ они... "На свѣтѣ есть особый сортъ людей, родившихся, должно-быть, отъ Вѣчнаго Жида. Особенность ихъ въ томъ, что они никакъ не могутъ найти себѣ на землѣ мѣста и прикрѣпиться къ нему. Внутри нихъ живетъ тревожный зудъ желанія чего-то новаго... мелкіе изъ нихъ никогда не могутъ выбрать себѣ штановъ по вкусу, и отъ этого всегда не удовлетворены и несчастны, крупныхъ ничто не удовлетворяетъ -- ни деньги, ни женщины, ни почетъ... Такихъ людей въ жизни не любятъ -- они дерзновенны и неуживчивы." -- Другіе же съ какимъ-то вызовомъ разсматриваютъ свою судьбу, какъ какое-то странное зрѣлище, почти смѣшное, и даже забавляются собственными несчастіями. Они стоятъ передъ лицомъ своей случайной жизни такъ же, какъ передъ какимъ-нибудь смѣшнымъ безпорядкомъ, подробности котораго забавляютъ ихъ. Они смѣются и какъ бы для удовольствія еще увеличиваютъ несообразность своей жизни; это доставляетъ имъ злую и остроумную игру.

Одинъ изъ героевъ Горькаго представляетъ прекрасный образецъ этихъ насмѣшниковъ надъ собой. Это -- Семка, здоровый дѣтина, который вспоминаетъ, какъ онъ былъ садовникомъ и какъ по какому-то капризу судьбы сдѣлался убѣжденнымъ пьяницей. Онъ умѣетъ разсмѣшить всѣхъ. Онъ отыскиваетъ красивыя ругательства и подбираетъ для своихъ товарищей смѣшныя прозвища. Въ самые тяжелые приступы грусти и труда онъ какъ бы смотритъ въ лицо судьбѣ, наполовину важно, наполовину лукаво. И чаще всего онъ свою иронію направляетъ на счетъ собственныхъ своихъ несчастій. Разъ, когда онъ былъ занятъ вмѣстѣ съ другими чисткой сточной трубы, онъ вдругъ остановился и, сравнивая эту странную работу съ всеобщей дѣятельностью вселенной, приходитъ къ глубокому недоумѣнію, полному интереса, что онъ можетъ жить только когда вычиститъ это грязное мѣсто. Онъ вѣритъ, что работаетъ для болѣе лучшаго жребія; онъ съ горечью насмѣхается надъ ошибкой судьбы: "Рыть трубу... но для чего? Для грязной воды? Какъ будто бы прямо-то нельзя ее выливать на дворъ. Плохо пахло бы? Говорятъ, это отъ бездѣлья. Брось, напримѣръ, соленый огурецъ. Почему пахнетъ онъ, если онъ малъ? Онъ пробудетъ одинъ день и ничего отъ него не останется: онъ сгніетъ. Вотъ! Между тѣмъ, если бросить мертваго человѣка на солнцѣ, дѣйствительно, будетъ пахнуть. Потому что онъ слишкомъ великъ!.." Такимъ образомъ въ немъ грубо переплетаются мечтанія и философія.

* * *

Эта сложность характеровъ, различные оттѣнки, которые едва возможно отмѣтить, происходитъ у некультурныхъ людей отъ непонятнаго безпокойства. Они ничего не могутъ объяснить; нельзя даже сказать, что они ищутъ увѣренности; они скорѣе кажутся людьми, у которыхъ мысли постоянно бушуютъ, но никогда не выливаются въ опредѣленную форму. Нигдѣ, можетъ-быть, какъ въ Россіи человѣкъ не мучится такъ своей душой. Онъ подверженъ смутнымъ надеждамъ, которыхъ онъ не можетъ достигнуть. Жизнь его невзыскательна: хлѣбъ, немного табаку и водки, теплая одежда для зимы; но онъ нуждается въ божественной пищѣ: -- "Не хлѣбомъ единымъ живъ человѣкъ".-- И болѣзнь его духа легко переходитъ въ мистицизмъ.