Вся Россія испещрена толпами богомольцевъ, идущихъ къ святымъ мѣстамъ, Кіеву, Москвѣ, иногда даже на Аѳонскую гору или въ Іерусалимъ. Намѣреніе богомольства часто слагается въ теченіе цѣлой жизни. Или же часто отправляются въ дорогу внезапно, не имѣя никакой другой опоры, кромѣ наивной и сильной вѣры. Идутъ, прося милостыню, подыскивая случайно насущный хлѣбъ, не чувствуя никакой устали. Мечтая, идутъ своей длинной дорогой, счастливые, если въ концѣ удастся облобызать святыню. Религіозное настроеніе такъ сильно въ деревняхъ, что нѣкоторые бродяги, не колеблясь, эксплуатируютъ его: принимаютъ умиленный голосъ, вплетаютъ въ свою рѣчь евангельскіе тексты, придерживаются хитрыхъ и жалобныхъ словъ. Этотъ самый опасный элементъ.

Эта же скорбь духа высказывается въ сильной и почти болѣзненной любви къ музыкѣ. Музыка каждую минуту входитъ во всѣ произведенія Горькаго и наполняетъ ихъ своимъ безпокойствомъ. Она присоединяется ко всѣмъ оттѣнкамъ горести, и не только къ опредѣленной грусти, причины которой извѣстны, но и къ раздраженію скуки, къ этому безумству души, которое не объяснятъ ни безконечныя рѣчи ни крики, но которое въ гибкости мелодіи находитъ свое вѣрное и точное выраженіе. Душа бродяги растворяется въ ней со всѣмъ своимъ отчаяніемъ... Когда охватываетъ страстная горячка, въ музыкѣ всѣ находятъ себѣ опьянѣніе.

Коноваловъ, бродяга, страдающій скукой, боялся, если онъ запоетъ, вызвать повтореніе своего несчастія. Онъ знаетъ, въ какое состояніе ввергаетъ его музыка, какой тоской мучитъ она его; онъ хочетъ слушать, чтобы получить въ ней подкрѣпленіе, если кризисъ наступилъ. "Пою... Только это у меня разами бываетъ... полосой. Начну я тосковать, ну, тогда и пою... И ежели пѣть начну -- затоскую. Ты ужъ помалкивай объ этомъ... не дразни. Ты самъ-то не поешь?.. Ахъ ты... штука какая! Ты... лучше потерпи до меня... а пока свисти. Потомъ ужъ оба запоемъ, вмѣстѣ. Идетъ?"

Русская простонародная музыка ужасна для безпокойной души. Почти всегда меланхолическая она медленно тянется и въ концѣ каждой строфы обрывается раздирающей нотой.

Въ праздникъ разъ вечеромъ компанія плавала по Волгѣ. Одна женщина пѣла; въ этомъ близкомъ взрывѣ музыки было нѣчто страшное, что безпокоило всѣхъ. И на самомъ дѣлѣ, когда она поетъ, въ одно и то же время дѣлается и хорошо, и ужасно, и дрожитъ она; тутъ и рыданіе отъ ужасной боли сердца, и горячая жалоба, и звонъ безпросвѣтнаго отчаянія; все это горитъ и плачетъ, кричитъ и наводитъ тоску.

Одинъ изъ героевъ Горькаго, мельникъ, замѣчаетъ въ самомъ себѣ симптомы неизъяснимой нравственной тоски и ищетъ средства отъ скуки. Онъ встрѣчаетъ бродягу, стараго фабричнаго, съ искалѣченными обѣими руками, который берется доставить ему живое чувство, которое тотъ ищетъ. Дѣйствіе происходитъ въ узенькой комнаткѣ, полной дыма, винныхъ паровъ, въ маленькомъ кабачкѣ; и вотъ калѣка командуетъ сидящимъ за столомъ товарищамъ: "Поемъ; надо начинать грустью, чтобы душу наставить на точку, чтобы заставить ее слушать... Надо ей какъ приманку бросить печальную пѣсню. Она остановится: тогда можно ей дать другую жгучую пѣснь, чтобы она загорѣлась. Зажгите душу, она содрогнется, тогда все пойдетъ. Это будетъ изступленіе. Она чего-то хочетъ и въ то же время ничего- не хочетъ! Грусть и радость. Все расцвѣтетъ различными цвѣтами!" Костя, молодой чахоточный рабочій, блѣдный отъ волненія, начинаетъ разбитымъ голосомъ. Онъ пѣлъ и какъ будто бы рыдалъ, того и гляди остановится. Но прежде чѣмъ замерла нота, къ ней присталъ сильный женскій контральто, мечтательный и подавленный. Голосъ звенѣлъ ровный, безнадежно спокойный, и благодаря этому еще болѣе трогательный. Потомъ къ первымъ двумъ голосамъ присталъ третій, голосъ искалѣченнаго, высокій, гибкій, дрожащій, какъ бы эхо другихъ голосовъ, какъ бы стонущая тѣнь, произносящій только одни гласные звуки словъ. А женскій голосъ, низкій, ровный и густой, былъ похожъ на широкую бархатную ленту, которая свивается въ воздухѣ, гдѣ-то вверху, съ голосами Кости и калѣки, какъ бы съ золотыми и серебряными нитями... Трое пѣвцовъ пѣли, загипнотизированные собственными голосами, которые звучали то плачевно и страстно, то были похожи на покаянную молитву, то были печальны и нѣжны, какъ печаль ребенка, то были полны отчаянія и тоски, какъ всякая хорошая русская пѣсня. Звуйи плакали и плыли; казалось, что они вотъ сейчасъ погаснутъ, но они возрождались вновь, оживали на замирающей нотѣ, снова поднимали ее въ воздухѣ: тамъ она билась, потомъ падала. Фистула увѣчнаго подчеркивала эту агонію. Пѣла дѣвушка, и Костя рыдалъ, и можно было сказать, что не было конца этой плачевной и просительной пѣснѣ, повѣствованію, какъ безсемейный человѣкъ искалъ счастья... "Братья,-- закричалъ мельникъ,-- довольно! Во имя Христа, довольно! Вы насквозь прокололи мнѣ душу. Довольно печали! Вы разстрогали мое больное сердце... Моя печаль лежитъ во мнѣ, какъ горячіе уголья! Что я буду дѣлать?"

Мельникъ вышелъ отсюда смущенный, со смущенной душой.

Бродяги мучатся неопредѣленной любовью къ страданію. Они испытываютъ какъ бы острую радость, чувствуя, что ихъ нервы раздираются. Но не въ духѣ умерщвленія, какъ у героевъ Достоевскаго, Толстого, которые изъ страданія строятъ мистическую религію искупленія: въ ихъ желаніи скорби есть какая-то гордость, какой-то страстный вызовъ. Они хотятъ страдать для страданія и чтобы быть сильными противъ горестей. Кромѣ того, они безконечно интересуются собою и всматриваются въ себя съ болѣзненнымъ любопытствомъ. Они одарены странной способностью къ анализу. Они допрашиваютъ себя, наблюдаютъ за собой и удивляются, находя себя такими. Безъ сомнѣнія, они никогда не смогутъ разобраться въ путаницѣ своихъ чувствъ; но если они стараются только узнать вѣчный мракъ души и все непонятное, что наводняетъ ихъ, они испытываютъ тщеславное волненіе затеряться въ этомъ ихъ собственномъ безпорядочномъ богатствѣ.

Что особенно характеризуетъ ихъ, такъ это ихъ необъятная жажда жизни, ненасытимое желаніе отвѣдать всѣхъ удовольствій, даже всего страданія, если оно представляетъ собою одну изъ формъ жизни. Одно только оцѣпенѣніе противно ихъ желанію.

* * *