Вопреки всего своего безпорядка, эти бродяги очень заботливы о нравственномъ порядкѣ ихъ жизни. У нихъ есть высшій кодексъ правилъ, связанныхъ между собой глубокой мыслью, которымъ они повинуются тѣмъ болѣе строго, что это само дыханіе ихъ души, которую они такимъ образомъ вложили въ жизненную доктрину. Ихъ этика выражается въ коренномъ индивидуализмѣ. Въ силу этого индивидуализма они за самое первое правило считаютъ изгнаніе всякаго рабства и принужденія; они порываютъ со всякой общественной организаціей, которая спутывала бы ихъ, и отправленіе въ бродяжничество является для какъ бы первымъ логичнымъ дѣйствіемъ свободной личности.
Около забора, на краю дороги, въ полусвѣтѣ два голоса обмѣниваются послѣдними словами: "Не настаивай больше, Мотря, я не останусь, я уже не могу остаться. Я уѣду.-- А что я буду безъ тебя дѣлать?-- Эхъ! Мотря, уже много дѣвушекъ любило меня, и со всѣми я распрощался. Онѣ вышли замужъ. Иногда мнѣ удается встрѣтиться съ какой-нибудь изъ нихъ; гляжу и не вѣрю своимъ глазамъ: эту ли я ласкалъ?.. Нѣтъ, Мотря, не моя участь жениться: я не отягчу свою судьбу ни женой ни домомъ. Говорятъ, я родился подъ плетнемъ, и также я и умру. Я заскучаю на одномъ мѣстѣ.-- А я?-- Ты останешься здѣсь, ты выйдешь за вдовца Чекмарева: онъ хорошій мужикъ. Я пойду своей дорогой, ты -- своей, какъ этого хочетъ судьба. Къ чему объ этомъ говорить. Обними меня еще разъ, моя голубка.-- О! мой Кузя!-- Мы встрѣтились по любви, а теперь намъ пора и разстаться съ любовью. Ты должна жить, и я также. Не справедливо было бы намъ спутываться вмѣстѣ. Надо жить такъ или иначе всей полнотой жизни. А ты, дурашка, все стонешь. Вспоминай скорѣе: хороши ли были наши поцѣлуи? Эхъ! ты..."
Нѣсколько позже онъ повелительно добавляетъ: "Не надо спорить со своей душой; когда идешь противъ самого себя, то скоро погибнешь".
Вся нравственность бродягъ держится на слѣдующемъ правилѣ: "Сообразуй свою жизнь со своей сущностью, бери всю мощь твоей собственной индивидуальности.". Но они теряются въ разнообразіи своихъ сбивчивыхъ стремленій: "Ты знаешь, чего хочешь?-- Кабы знала!-- съ глубокимъ вздохомъ и очень тихо отвѣтила Мальва.-- Мнѣ всегда хочется чего-то. А чего?.. не знаю. Иной разъ сѣла бы въ лодку и въ море! Далеко-о! А иной разъ такъ бы каждаго человѣка завертѣла, да и пустила волчкомъ вокругъ себя. Смотрѣла бы на него и смѣялась... То жалко всѣхъ мнѣ, а пуще всѣхъ -- себя самое, то избила бы весь народъ. И потомъ бы себя... страшной смертью... И тоскливо мнѣ и весело бываетъ"...
Передъ лицомъ того, что надо бы дѣлать, и чего они ясно не различаютъ, они испытываютъ тягостное чувство неувѣренности и безпорядка: "Этакой искорки въ душѣ нѣтъ,-- говорилъ Коноваловъ,-- силы, что? Ну, нѣтъ во мнѣ одной штуки -- и все тутъ. Понялъ?"
Такимъ образомъ при полной неспособности устроить свою жизнь, нѣкоторые изъ нихъ мечтаютъ о высшей организаціи, которую наложили бы на нихъ, о законѣ, который продиктовалъ бы имъ какой-нибудь очень сильный человѣкъ, потому что, во всякомъ случаѣ, для дѣйствій въ жизни долженъ быть какой-нибудь порядокъ... Они -- существа, но не принадлежатъ ни къ какой категоріи. Они заслуживаютъ отдѣльнаго счета, суровыхъ законовъ.
Но почти всѣ держатся противной стороны ихъ этики, сопротивленія. Они болѣе ясно видятъ то, что есть дурного, и что надо было бы разбить, чѣмъ то, что надо было бы создать. Ихъ тщеславіе раздражается въ бѣшеный нигилизмъ. Они считаютъ себя великими, чтобы быть выдѣленными.
Они храбро смотрятъ въ лицо жизни, желая съ радостью усмирить ее и господствовать надъ ней. Они страстно вѣрятъ въ самихъ себя и, несмотря на всѣ свои неудачи, считаютъ себя героями. Удастся или нѣтъ имъ осуществить индивидуальную форму своего существа, но они вѣрятъ, что завладѣютъ жизнью одной своей волей существа болѣе сильнаго и болѣе смѣлаго, чѣмъ она. Они убѣждены, что они высшія существа надъ правилами, которыя другіе создаютъ для ихъ собственнаго употребленія или принимаютъ по трусости. Они презираютъ всѣ ходячіе законы и разрываютъ ихъ. При случаѣ они украдутъ, ограбятъ, солгутъ, выставляя себя такимъ образомъ свободными людьми.
Бѣдные Uebermenschen, весь непокорный жаръ которыхъ не идетъ дальше несчастнаго бродяжничества! Никогда не было видано, чтобы еще болѣе странно смѣшивалось столько гордости и столько бѣдности. Они такъ слабы и такъ лишены всего, что есть въ дѣйствительности; если они воруютъ и лгутъ, такъ это просто изъ-за того, чтобы не умереть съ голода. Они полюбовно обходятся съ самолюбіемъ; они принуждены выпрашивать себѣ пропитаніе у тѣхъ, кого они презираютъ и отъ которыхъ они всей силой стараются отличить себя. Но этого униженія они не замѣчаютъ и не хотятъ замѣчать: они живутъ какой-то чудесной иллюзіей, которой они обмануты только наполовину, но великолѣпіе которой они на время присваиваютъ себѣ. Они лгутъ передъ другими для жизни своего тѣла, но для жизни своей души они лгутъ передъ самими собой. Они выдумываютъ для себя необычайныя трудности, сильно преувеличенныя, великолѣпныя до невѣроятія. Во время одной страшной эпидеміи, свирѣпствовавшей въ городѣ, сапожникъ Орловъ, сдѣлавшійся больничнымъ служителемъ по обстоятельствамъ, находитъ въ этой дѣятельности великолѣпный предметъ экзальтаціи своего пыла: "Силу я въ себѣ чувствую -- необоримую! То-есть, если бъ эта, напримѣръ, холера да преобразилась въ человѣка... въ богатыря, хоть въ самого Илью Муромца,-- сцѣпился бы я съ ней! Иди на смертный бой! Ты сила и я, Гришка Орловъ, сила,-- ну, кто кого? И придушилъ бы я ее, и самъ бы легъ... Крестъ надо мной въ полѣ и надпись: Григорій Андреевъ Орловъ... Освободилъ Россію отъ холеры. Больше ничего не надо..."
Поддерживаемые подобными воображеніями, они свою надменность къ страданію хвастливо возводятъ въ мученичество ихъ бѣдной жизни.