Большой семьей, веселымъ обозомъ въ пять подводъ выѣхали мы на работу, заранѣе радуясь кочевой трудовой жизни въ палаткахъ подъ тѣнью могучихъ сурскихъ дубовъ и пахучихъ медовыхъ липинъ, цвѣтущихъ какъ разъ въ эту сочную пору года.
И безъ того было весело дорогой, а тутъ еще въ каждомъ селѣ при въѣздѣ и выѣздѣ припасли намъ даровую забаву. Оказывается,-- только мы въ хлопотахъ и сборахъ забыли про грозную бунтующую въ городахъ холеру, а начальство бдило. По околицамъ селъ и деревень возлѣ дорогъ были разставлены караулы. Какъ на войнѣ: по трое-четверо очередныхъ мужиковъ съ дубинами, съ рогатками и со строгимъ приказомъ въ оба глядѣть, не пускать холеру. Насъ останавливали грознымъ окрикомъ:
-- Стой! Что за люди?
Подводы останавливались, всѣ сходили съ телѣгъ, разминали ноги, балагуря и подшучивая надъ строгимъ "карантиномъ".
"Карантинъ" обстоятельно разспрашивалъ: кто мы, откольніе, куда и за какой надобностью ѣдемъ? Потомъ такъ же обстоятельно пересматривали нашу скудную клажу. Къ нашему счастью, съ нами не было ни одной костлявой старухи, ни одной долговязой, мрачнаго вида женщины. Всѣ бабы нашей семьи, хотя не цвѣли, какъ маковъ цвѣтъ отъ прошлогодняго урожая, были молоды, веселы, остры на языкъ, хохотали вмѣстѣ съ дѣвками безъ удержу надъ всякимъ пустякомъ. Про мужиковъ и говорить нечего. Они были кряжисты и жестко-мозолисты, какъ дубы на краю дороги, прожарены солнцемъ и вѣтромъ и настолько выглядѣли землеробами, что казалось вотъ-вотъ передъ тѣмъ только утроба земная разродилась ими, выпихнула ихъ изъ себя вмѣстѣ со всей полевой жизнью, полной солнца, свиста, стрекота, золотаво-зеленыхъ красокъ и крѣпкаго немудраго счастья.
Одинъ я выглядѣлъ подозрительно. Хотя на мнѣ были тѣ же синія съ бѣлой полоской домотканныя штаны, та же рубаха изъ. домашняго красна, лапти съ пѣтушками на ногахъ, какъ и у самихъ же "карантинныхъ", но лицо и руки, а можетъ быть и обликъ весь выдавали во мнѣ горожанина.
-- Э-эхъ, хлопотъ изъ-за тебя, Митька:-- гнѣвался дѣдъ, и начиналъ обстоятельно объяснять старшему изъ "карантинныхъ" всю исторію семьи, чуть ли не съ прапращура. Тутъ было все: и какъ старшій сынъ Васька выучился самоучкой грамотѣ и писалъ на воротахъ мѣломъ задачи, а прадѣдъ покойный, царство небесное, таскалъ его за вихры за это, какъ пошелъ Васька охотой въ солдаты за меньшаго брата Ивана, какъ служилъ, отслужился, опять былъ взятъ при наборѣ и воевалъ съ турками, какъ послѣ войны остался жить въ городѣ, поступилъ на мѣсто и сколько получалъ жалованья... Наконецъ про меня:-- который годъ пошелъ мнѣ съ третьяго дня рождества, въ какомъ училищѣ учился и въ какое могу поступить еще, которое лѣто подъ рядъ пріѣзжаю домой и какія должности могу занять, если кончу всѣ курсы... Долго, безъ конца говоритъ старикъ, а другой его слушаетъ, опершись сивой волнистой бородой о дубинку, и не разберешь: торчатъ ли изъ бороды во всѣ стороны дымчатыя всклокоченныя волосы, или это клочья того самаго сѣна, на которомъ онъ только что спалъ.
Пока старики бесѣдуютъ, мы затѣваемъ шумную веселую игру, закруживъ въ свой хороводъ и молодыхъ "карантинныхъ". Потомъ, доказавъ такимъ способомъ свою холерную благонадежность, ѣдемъ дальше.
Сѣнокосъ проходилъ не менѣе весело, чѣмъ дорога. Трава была вольная, не знавшая никакихъ потравъ, сочно, послушно ложилась въ ряды подъ острой поющей косой, быстро сохла на жаркомъ іюльскомъ солнцѣ, пахла бодрящимъ запахомъ лѣта. Рядомъ билъ лѣсъ, нетронутый, вѣковой съ ровной прохладой для послѣобѣденнаго отдыха, а въ лѣсу -- грибы. Грибы явились такимъ нежданнымъ подаркомъ для всей артели-семьи, что радость не унималась въ теченіе нѣсколькихъ дней. Цѣлый годъ ѣли картофель и просо, во всѣхъ видахъ: и хлѣбъ просяной съ картошкой, и каша пшенная съ картошкой и блины съ картошкой... Изъ всѣхъ хлѣбовъ только и уродились въ прошломъ году эти два. Плохо уродились, но все же кормили народъ. Про настоящій хлѣбъ, про разныя приправы къ ѣдѣ, казалось забыли всѣ, и вдругъ -- грибы, ѣли ихъ и въ кашицѣ и жареными и какъ-то еще по особому съ разными съѣдобными травами. ѣли, хвалили и радовались.
Но отъ грибовъ же пришла и тревога. Однажды, кажется, уже въ концѣ четвертаго дня, послѣ ужина вдругъ почувствовали себя плохо женщины, дѣвки и я. Сначала таились, убѣгали подальше въ глубь лѣса, сами же надъ собой подшучивали, потомъ стало невтерпежъ отъ мучительныхъ болей въ животѣ, и встревожились. Долго не догадывались о причинѣ сразившей насъ болѣзни. Была похожа она на холеру, но никто не зналъ путемъ, какъ холера дѣйствуетъ на человѣка.