Въ ней, видно, оскорблено было чувство знахарки.
Обозъ съ гробами тихо, медленно проползъ мимо насъ, повернулъ къ церкви. Кромѣ малыхъ ребятъ, глядѣвшихъ на небывалое зрѣлище съ острымъ птичьимъ любопытствомъ, никого не было на улицѣ. Перезвоны затихли, а мы со старухой все еще были подъ впечатлѣніемъ тупого страха, надвинутаго на насъ восемью новыми, обструганными до золотого блеска гробами...
-- Не холера?-- сказалъ, я вслухъ свою догадку.
-- Ну! Господи помилуй!-- открестилась Авдотья, думавшая, должно быть, о другой сторонѣ проплывшаго ужаса.-- Откуда холерѣ быть?.. И слуховъ не было...
Черезъ минуту прибѣжалъ церковный сторожъ Филиппъ, звать къ могилкамъ отпѣвать покойниковъ. Псаломщика не было дома: уѣхалъ на покосъ въ Узинскую пойму, батюшка прислалъ Филиппа за мной.
Покойниковъ не вносили въ церковь, прямо привезли на кладбище, здѣсь отпѣли, не открывая гробовъ, и зарыли въ общей широкой могилѣ. Старикъ-священникъ густо кадилъ ладаномъ, издали обходилъ гробы, стараясь стоять на вѣтру, ни до чего и ни до кого не дотрогивался, даже денегъ не взялъ за требу:
-- Хорошо, хорошо! За вами будетъ, за вами...-- сказалъ мужикамъ и торопливо, слишкомъ торопливо для своихъ старческихъ лѣтъ пошелъ къ дому.
Это была холера.
На другой день, въ ту же самую пору, подъ тотъ же рѣжущій сердце перезвонъ провезли къ намъ на кладбище не восемь, а двѣнадцать гробовъ. Гробы уже не блестѣли на солнцѣ, какъ вчера. Они не были такъ тщательно обструганы и пригнаны и форма ихъ была уродлива.
Все село мучительно встревожилось. Многіе мужики побросали работу, не смотря на горячее время, и безъ пути бѣгали по селу, не зная въ тоскѣ, что дѣлать, куда идти.