-- Отъ этихъ басенъ я худого не вижу, а ты со своей прытью у меня половину прихода отъ храма отбилъ. Изъ Новой теперь никто въ церковь не можетъ идти... Нѣтъ, и не проси и не настаивай, хуже будетъ!
-- Очень жаль, батюшка, придется видно и въ этомъ дѣлѣ безъ васъ обойтись...
-- Да, обойдись ужъ! А то прытокъ ты на телеграммы. Нѣтъ зайти, посовѣтоваться... Теперь и ѣздить мнѣ туда на своихъ лошадяхъ? Ты думалъ, на отца духовнаго и холеры нѣтъ?
Началъ было и Ванюгѣ отказывать:
-- Смущаютъ меня всѣ эти затѣи... весьма тревожатъ и не радуютъ. Слова нѣтъ: похвально въ дни испытаній обращеніе въ Богу, да опасны могутъ быть народныя скопища... Завтра помолимся въ храмѣ и достаточно. Господь услышитъ...
-- Нѣтъ ужъ, батюшка, оставьте сумлѣнья!-- уперся Ванюга,-- народу весьма желательно помолиться... И мы васъ не утрудимъ.
За Ванюгой было народное желаніе, потому ему уступили. Моя просьба осталась при мнѣ. Впрочемъ, на обратномъ пути Ванюга пообѣщалъ самъ отъ себя объявить о моемъ желаніи прочитать киижечку. И на этомъ мы распрощались.
Поздно вечеромъ, когда смерклось и вызвѣздило, надъ селомъ пронесся низкій ударъ большого колокола. Одинъ только ударъ. Размашисто, густо и какъ-то по особому тревожно, съ понятной только для страстной пятницы скорбью, проползъ онъ надъ всѣми закоулками и курмышами, будя рано засыпающій по лѣтамъ народъ.
Село ожило. Замелькали вездѣ торопливыя тихія тѣни. У церковной ограды скучилась еле примѣтная издали безгласная толпа. Затеплилась пловучимь краснымъ огонькомъ восковая свѣча, колыхнулись хоругви, и высокій чистый теноръ Ванюги запѣлъ съ заражающимъ чувствомъ:
-- Не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, развѣ Тебѣ, Владычице!..