-- Ты намъ помози!-- ухнула масса. И стало какъ будто свѣтлѣе. Заколыхались, пошли вдоль села съ тихимъ рыдающимъ пѣніемъ и глухимъ скребущимъ сердце шуршаніемъ ногъ.
Въ городѣ весной тоже молились. Я видѣлъ, какъ народъ, наполняя церкви до духоты и давки, тосковалъ въ смертельномъ страхѣ, искалъ слова обращенія къ Богу, болѣе близкія страдающей душѣ, чѣмъ написанныя въ книгахъ. Вмѣстѣ со всѣми я чувствовалъ тогда, что словъ такихъ нѣтъ, что только по необходимости народъ прислушивается къ мощнымъ и грубымъ возгласамъ дьяконовъ, не удовлетворяясь ими. Видѣлъ я тамъ же, какъ люди хватались, словно за пловучую пѣну при кораблекрушеніи, за новыя случайныя молитвы, не то хлыстовскія, не то баптистскія. Слышалъ умиленное, стройное до послѣдней тонкости, пѣніе дорого стоющихъ пѣвчихъ. Слышалъ томные съ дѣланной, а можетъ быть и съ настоящей, печалью причитанія архіереевъ. Чувствовалъ всю полноту народной скорби...
Все это было не то, что я видѣлъ, а главное чувствовалъ теперь. Здѣсь нѣтъ съ народомъ священника, нѣтъ дьяконовъ и по чину положенныхъ молитвъ. Здѣсь -- одно глубокое, всѣхъ связавшее чувство. И какъ это ни странно,-- чувство радостное. Вверху всего носился тонкій съ зовущей дрожью голосъ Ванюги:
-- Радуйся, Дѣво! Радуйся-а!
Я стоялъ и двигался среди другихъ, такъ же умиленный, какъ и всѣ, и радовался. Чему радовался? Томной ли тьмѣ лѣтней ночи, торжественной тишинѣ звѣзднаго неба, или вдругъ, ни вѣсть съ чего родившейся любви ко всему живому?
Все равно было, какія слова читаетъ Ванюга. Важны и радостны были не слова, а самый голосъ и всѣ другіе голоса вокругъ. Они жили, дышали любовью и ласкали мой слухъ, какъ самая нѣжная колыбельная пѣсня, пѣсня любящей матери. Если бы, вмѣсто слова "радуйся" стали пѣть: "печалься! печалься"! или: "гнѣвайся! гнѣвайся"!-- все равно, я бы радовался.
Я радовался тому, что рядомъ со мной, плечомъ къ плечу стоитъ Сережка Маркеловъ, у котораго сипатый голосъ и,-- говорятъ,-- французская болѣзнь заразительная, неизлечимая... Мнѣ хочется поцѣловать его, какъ хочется не трогать гнусаваго комара, который подудѣвъ надъ самымъ ухомъ, сѣлъ на високъ и тянетъ мою кровь съ острой зудящей болью.
Пусть его тянетъ! Еще, еще... Я жалѣю тебя!
Всѣ плакали, не стыдясь своихъ слезъ, не склоняя головъ къ груди. Шли, плотно и твердо ступая лаптями по дорожной пыли. Пѣли. Не знали молитвъ, пѣли то, что знали:
-- Гора Аѳонъ, гора святая, я не видалъ твоихъ чудесъ...