-- Въ пустынѣ старецъ жилъ прекрасный...
Не все ли равно, что пѣть.
Ходили такъ до вторыхъ пѣтуховъ, и когда опять направились къ церкви, чтобъ поставить иконы на мѣсто, на востокѣ зардѣлись бѣлыя съ розовымъ полосы, посвѣтлѣло, наши утомленныя лица осунулись, позеленѣли. Только въ глазахъ игралъ и прыгалъ огнево-небесный радостный блескъ.
Воскресенье на утро было похоже скорѣе на Троицу, чѣмъ на скучный праздникъ рабочей поры. Съ покосами убрались, рожь не зажинали, и народъ былъ дома, праздновалъ. За обѣдней церковь была полна, и батюшка сказалъ проповѣдь, въ которой холеру назвалъ Божьимъ попущеніемъ за наши грѣхи, и просилъ не поддаваться "нѣкоторымъ, обуяннымъ гордыней молодымъ людямъ, которые въ ослѣпленіи своемъ хотятъ ее побороть"... Это былъ камень въ мой огородъ.
Послѣ обѣдни народъ все же собрался около пожарнаго сарая, и я, взобравшись на бочку съ водой, прочиталъ ему книжку. Трудно припомнить сейчасъ, какое вліяніе оказало это чтеніе, но одинъ несомнѣнный слѣдъ отъ него остался: многіе стали пить вмѣсто сырой воды кипяченую съ чаемъ, или просто съ богородской травой.
Вечеромъ Ванюга опять поднялъ иконы, опять ходили по селу съ пѣніемъ молитвъ и духовныхъ пѣсней. Читали акафистъ. Такъ какъ кромѣ Ванюги другихъ чтецовъ не было, а онъ уставалъ, то я тоже принялъ участіе въ чтеніи. Мы чередовались.
Чтеніе акафиста насъ съ Ванюгой такъ сблизило, что ночью послѣ всего, когда иконы были поставлены на мѣсто, мы ни пошли вслѣдъ за другими по домамъ. Разговорившись, прошли за гумна на выгонъ. Ванюга говорилъ, я слушалъ:
-- Э-эхъ, Василичъ!-- открывалъ онъ свою душу,-- мы съ твоимъ тятяшей, молоды были, одну думу думали, вмѣстѣ учились потайно грамотѣ... И росло въ насъ эдакое-такое, что и сказать нельзя! Ровно какъ свѣчки теплились передъ престоломъ Божьимъ... А теперь что? Одинъ я остался, и нѣтъ у меня друзьевъ душевныхъ. Только вотъ стоскуюсь когда, не въ моготу станетъ мнѣ, пойду, встану на крылосѣ и во весь голосъ: "Подъ твою милость"!-- отлягетъ малость... А псаломщикъ сейчасъ: "Зачѣмъ ты, Ванюга, такъ грубо? Ты тону дождись". А онъ, тонъ-то, вотъ у меня гдѣ! Въ сердцѣ... "Грубо"... Скажетъ тоже...
Ночь стояла сонная съ густой тягучей темью и до того тихая, что голосъ дергача изъ дальняго болота казался рядомъ.
Мы присѣли на ярусѣ кривыхъ, плохо оскобленныхъ чернолѣсовыхъ бревенъ. Рядомъ былъ недодѣланный срубъ съ узкими, какъ татарскіе глазки, оконцами, и въ одно изъ оконецъ глядѣлась красноватая, будто ползущая куда-то, звѣздочка. Впереди за чернымъ, совсѣмъ чернымъ, выгономъ стлалось болѣе свѣтлое ржаное поле. Чудилось, какъ оно ширится, ширится и убѣгаетъ за крутецъ, туда, гдѣ высится Суркомаръ и чернѣетъ Воровской страшный лѣсъ, котораго я такъ боялся въ дѣтствѣ.