Было и жутко, и пріятно, клонила дремота. А Ванюга разсказывалъ тоскующимъ тономъ, какъ онъ мечтаетъ всю жизнь встрѣтиться съ такимь образованнымъ человѣкомъ, который зналъ бы все, о чемъ ни спросишь, и былъ бы свой брать мужикъ, и не гнушался бы лаптей, и понялъ бы всю глубину тоскующей крестьянской души, которая отдыхаетъ въ работѣ, а въ бездѣльи мучается. Долго печаловался Ванюга. Я слушалъ, слушалъ и дремалъ. А онъ, должно быть, рѣшилъ уже, что долго жданный образованный человѣкъ нашелся, сидить рядомъ съ нимъ. Вдругъ заговорилъ со мной на "вы" и не прежними мужицкими словами, а другими, которыми надлежитъ говорить съ образованнымъ человѣкомъ:
-- Какъ вы относитесь къ этому, напримѣръ?
-- Къ чему?
-- Вотъ... ну вродѣ: бабы село опахиваютъ...
-- Какъ это село опахиваютъ?
-- Такъ. Очень даже понятно и естественно: отъ холеры тоже! Какъ это на вашъ взглядъ? То есть, какъ вы находите?
Я не зналъ совсѣмъ, что село опахиваютъ отъ холеры.
-- Да неужели же, дескать, эта самая, съ позволенья сказать, волшебница Авдотья ни разу васъ не предувѣдомила? И даже не сообщила ни разу?
-- Бабушка Авдотья?
-- Разумѣется она! Всю эту линію она ведетъ. Да вотъ, не желаете-ль взглянуть? Надо полагать, сей ночью онѣ выѣхали... И мы поднялись съ яруса, пошли крадучись къ тому мѣсту, гдѣ по разсчету Ванюги должны были пахать бабы.