Но теперь при видѣ полнаго одиночества несчастной семьи, во мнѣ зашевелилось оскорбленіе. Стыдно стало и за себя и за людей.
-- Не пришли...
Старикъ не поздоровался даже. Прежде онъ любилъ встрѣчаться со мной, душевно и ласково разговаривалъ, разспрашивалъ о городской жизни и всегда удивлялся, что въ городѣ продаютъ воду по копѣйкѣ за два ведра.
Я подошелъ къ нему; а онъ сверкнулъ навстрѣчу сухимъ злымъ взглядомъ глубокихъ глазъ, заговорилъ, кидая словами:
-- Погляди, погляди! Узнаешь что-ль Власа-то? Кто это такой дошлый? Кому надо собачью смерть наслать на парня? Померъ... померъ... безъ покаянья... Ты что пришелъ? Кто звалъ тебя? Попа надо, не тебя!
Старикъ отвернулся, аакрылся, какъ маленькій, рукавомъ, всхлипнулъ, словно заскулила собака:
-- Безъ покаянья... Хрестьянскаго погребенья не даютъ...
Потомъ срыву повернулся къ двери, вышелъ, хлопнулъ ею во всю, такъ что затряслись тонкія чернолѣсовыя стѣны избы, и уже изъ сѣней договорилъ злымъ надсаженнымъ голосомъ:
-- Пр-ровалитесь вы въ таръ-тарары! Анафемы прокляты!
Староста нарядилъ четверыхъ мужиковъ. Приготовили гробъ, могилу, обмыли покойника, и, когда смерклось, пронесли его прямо на кладбище, схоронили. Батюшки по обыкновенію не было дома.