Церкви бывали полны. Подъ росписными куполами, на папертяхъ и въ притворахъ, въ алтаряхъ и на хорахъ, вездѣ витала тоска. Иконостасы горѣли пасхальнымъ блескомъ. Шептались тѣни и сумракъ угловъ. Строго съ укоромъ и местью глядѣли святые съ иконъ, бѣсновались кликуши... а народъ тосковалъ. Все: и чтенье псалмовъ дьячками, и пѣнье стихиръ церковными хорами, и томные возгласы протопоповъ, и густые призывы дьяконовъ, даже колокольчики ктиторовъ, для чего-то собирающихъ деньги,-- все дышало однимъ и тѣмъ же -- тоской. Но не той покаянной великопостной тоской, которая повторяется изъ года въ годъ передъ Пасхой. Тамъ сознанье своей личной грѣховности, привычной, покорной и мирной. Здѣсь же виталъ чей-то чужой грѣхъ, мятежный, стихійный и страшный въ своей безповоротности. Только потому, что не знали иныхъ молитвенныхъ словъ для службъ, молились старыми псалмами, старыми эктиньями, антифонами и прокимнами. На душѣ у всѣхъ было новое, непривычное...
А тысячепудовый гулъ колоколовъ ползалъ по городу еще съ большей тоской, разнося ее по зеленымъ окрестностямъ и по радостно широкой глади Волги, разлившейся въ томъ году не въ примѣръ обильно. И цвѣтущій ликующій май опустился вдругъ ниже покаянныхъ дней великаго поста.
Служили молебны послѣ обѣденъ и всенощныхъ. Ходили по городу съ крестными ходами. Поднимали "Владычицу -- чудотворную", что десятки лѣтъ покоилась нетронутой въ густомъ кіотѣ червоннаго золота за монастырской стѣной. Плакали передъ ней сухимъ тоскующимъ плачемъ, кланялись, шептали молитвы... Холера близилась своимъ чередомъ.
Неизвѣстно откуда, какъ и черезъ кого пришла въ городъ "молитва", небывалая, новая. Разсказывали исторію ея такъ: въ Шотландіи, на горѣ "Моривъ", спасался отшельникъ-пресвитеръ. Однажды, во время бдѣнія, сошелъ къ нему съ неба Христосъ. Подалъ Христосъ бумажку пресвитеру, говоритъ:
-- Вотъ вамъ молитва. Кто хочетъ спастись отъ холеры, тотъ долженъ читать ее утромъ и вечеромъ по три раза подъ рядъ. Кромѣ того каждый долженъ молитву эту переписать на три бумажки и раздать троимъ вѣрующимъ.
Молитва переписывалась и распространялась. Попадались бумажки, написанныя чистымъ писарскимъ почеркомъ, встрѣчались каракули. Слова молитвы были безъ смысла, но людямъ хотѣлось вѣрить въ нее, и они вѣрили. Развѣ въ холерѣ было больше смысла, нежели въ молитвѣ?
Когда же "молитва" попала въ газету, и ее напечатали съ поясненіями, какъ образчикъ народнаго легковѣрія, то газета пошла на расхватъ. "Молитву" вырѣзали со столбцовъ газеты и печатные столбики хранили и распространяли, какъ бы писаніе. Поясненья же газеты никто не читалъ.
Душа людей въ то время была подобна зрачкамъ испуганныхъ глазъ. Отъ страха она расширялась и, расширившись, вмѣщала въ себя все, что сулило надежду. Не простую только надежду, а чудесную съ примѣсью небыли, какъ основаніе страха,-- холера.
По угламъ, по заборамъ, по фонарнымъ столбамъ были расклеены листы отъ губернатора съ печатными правилами: "какъ уберечь себя отъ холеры". Въ этихъ листахъ не было ничего необычнаго, ничего сверхъестественнаго, какой казалась всѣмъ грядущая холера. Совѣтовалось почаще мыть руки, пить кипяченую воду вмѣсто сырой, держать чистоту вокругъ дома, обращаться къ врачу при первой тревогѣ. Словомъ все то, что аккуратные люди и безъ того дѣлали ежедневно. И построили для рабочаго люда досчатые сараи по берегу Волги, гдѣ можно было за дешево пить чай и даромъ получать кипяченую воду.
А ей все равно было. Она приближалась медленно и настойчиво поднималась вверхъ по рѣкѣ. Умирали люди въ Царицынѣ, черезъ недѣлю въ Дубовкѣ, еще черезъ недѣлю въ Камышинѣ. Похоже было, что прилипаетъ она не къ люднымъ быстроходнымъ судамъ, таится на рыбницахъ, буксирахъ, баржахъ.