И зажимали носы, кружили, обходили поотдаль, будто бы въ карболкѣ и въ извести таилась холера. Даже тѣ, кто хорошо зналъ, зачѣмъ это сдѣлано, не были въ силахъ подавить брезгливости къ мѣрамъ противузаразнымъ. Охотнѣй шагали черезъ парныя груды навоза, чѣмъ черезъ известь и сѣру.
И не было въ городѣ никого, кому бъ повѣрила темная масса народа...
Такъ городъ, въ которомъ я жилъ въ то время, шелъ навстрѣчу заразѣ, ждалъ ея появленія. И когда дождался -- сталъ бунтовать.
Всѣ, кто могъ выѣзжали изъ города. Уѣхалъ и я въ свое родное село.
II.
Сто верстъ отъ желѣзной дороги, сорокъ отъ уѣзднаго города, пятнадцать отъ базара и почты. Въ селѣ ни школы, ни волостного правленія, только -- церковь да кабакъ. И грамотныхъ людей -- не больше пять-шесть: попъ съ дьячкомъ, кабатчикъ да писарь и пара мужиковъ. Не знали ни книгъ, ни газетъ, ни журналовъ. Печатное слово было: у попа въ "Епархіальныхъ вѣдомостяхъ", да закапанныхъ воскомъ тріодяхъ, у писаря въ "Сельскомъ вѣстникѣ", у мужиковъ въ "податныхъ тетрадяхъ", пожелтѣлыхъ, замусленныхъ, бережно заткнутыхъ за спинки иконъ. Вотъ и вся цивилизація.
О холерѣ совсѣмъ не слыхали. Мирно справлялась деревня съ полевыми работами, радуясь доброму году послѣ перестраданнаго лютаго голода. Я не думалъ тревожить людей своими разсказами: самъ былъ радъ родному покою. Да и могъ ли встревожить? Люди были подъ властью труда: вставали на зорькѣ, работали, наскоро ѣли все еще "голодный" землистый хлѣбъ и опять работали, работали, не разгибая спины.
Приближался покосъ, рожь зацвѣтала. Надо было допахивать паръ. Парину, ее только возьмешь сошникомъ, покудова дождичекъ держитъ. А дожди перепадали, и проса всходили травными: съ пыреемъ да ключевой травой, переплетались вьюнками. Надо было полоть и полоть. Овсы тоже: въ силу вошли, а сами пополамъ съ куколемъ, молочаемъ цвѣтутъ. И яровое кишѣло бабами, дѣвками. Шла горячая полка.
За то озимое добрѣло въ безлюдьи. Рожь цвѣла, ровно бъ окуталась инеемъ, только не хрустскимъ и снѣжнымъ, какъ въ первозимье, а золотистымъ, пахучимъ, шелковымъ. И бѣжитъ поле безъ начала, безъ конца волнуется на вѣтру, шуршитъ соломой, весну догуливаетъ. Ежели бъ каждый годъ такая нива была! ого-о!
На первыхъ порахъ деревенской жизни я каждый день уходилъ ко ржамъ. Это было мое любимое поле. Оно клиномъ подходило къ селу, убѣгая верстъ за семь, взбиралось на изволокъ къ старому синему лѣсу. И поле и лѣсъ зовутъ у насъ Воровскимъ. Когда-то, говорятъ, Пугачевъ стоялъ лагеремъ здѣсь, оттого и названье повелось.