Среди поля ближе къ лѣсу вздыбился широкій одинокій холмъ, Суркомаръ, наполовину распаханный, наполовину зеленый. На него-то и взбирался я. Прежде и Суркомаръ былъ подъ лѣсомъ. Тамъ и сямъ торчатъ по склонамъ полусгнившіе необхватные пни дубовъ и березъ, межъ ними кустится живучая поросль неклена, дубввка, бересклета.
Лягу ничкомъ на траву, гдѣ видъ пошире, откуда даль кажется сказкой, и замечтаюсь, задумаюсь. Порой засну, и вижу во снѣ всѣ пережитые ужасы ожиданья холеры, всю тоску городской неувѣренной жизни. Проснусь потный, измученный, придавленный кошмарными видѣньями, передъ глазами лужекъ, а по лужку брызнуто желтымъ, росисто-сѣдымъ малиновымъ, голубымъ. То смѣются, перемигиваясь съ солнышкомъ, лютики, незабудки, и клеверъ. Пчелы и шмели, коротко подгудывая, бѣгаютъ и прыгаютъ по просвиркамъ цвѣтка, тычутся хоботками въ гнѣздышки, точно считаютъ ихъ. Наверху синее бѣлесое небо, а на небѣ облака сіяютъ: родятся гдѣ-то за лѣсомъ и плывутъ незамѣтно, поднимутся въ самый зенитъ, распадутся по перышку, растаютъ. За облаками ничего нѣтъ, но хочется глядѣть туда: гдѣ-то вѣдь тамъ переливается жаворонокъ и ласково свиреститъ коршунъ.
Внизу на солнцѣ -- село, бѣлая нарядная церковь съ зеркальными крестами, которые ставилъ богомольный мужикъ Ванюга "души для спасенья", и острые огневые блестки рѣки, поля, поля, на поляхъ народъ... До холеры ли тутъ?
Но пришли все-таки слухи, доползло безпокойство и сюда. Пріѣхала изъ города лавочница, за товаромъ ѣздила. Первымъ дѣломъ объявила всѣмъ, что вздорожало все въ тридорого.
-- Нѣтъ привозу! заставы стоятъ вездѣ и всякую всячину духомъ сѣрнымъ обкуриваютъ. И-и-и! цѣны не божьи. А народъ супротивъ того бунтуется.
Лавочницины вѣсти никого по виду не тронули. Говорили:
-- Мелетъ себѣ баба, чтобъ мороки нагнать на людей, да цѣну поднять на все. Ну да вѣдь мы безъ чаевъ-сахаровъ промаемся! Далъ бы Господи хлѣбца въ сласть...
Послѣ этого все-таки стали досужей порой поговаривать о холерѣ. За завтракомъ ли, въ полѣ, дома ли за ужиномъ, иль въ воскресный день по дорогѣ изъ церкви возьмутъ да и вспомнятъ ее.
Потомъ забезпокоились власти. Бумага пришла, чтобы приняты были мѣры... Мѣры! шутка сказать...
Село было большое заурядное, какъ большинство земледѣльческихъ селъ черноземнаго края. Въ глаза бросался навозъ ненужный, лишній совсѣмъ по здѣшнимъ землямъ по трехпольному способу хозяйничанья. И потому навозъ былъ вездѣ. Вдоль села, дѣля его на двѣ половины, вилась и путлялась добрая рѣчка. Изъ нея брали воду. И рѣчка эта похожа была на сплошное свалочное мѣсто.