Сначала подняли за руки и за ноги мертваго Сѣдыхъ, въ синей рубашкѣ съ разбитой изуродованной головой, и, пыхтя, выволокли его на дворъ... Потомъ приподняли трупъ снова и обнесли со двора кругомъ палей, и положили въ полѣ за этапомъ. Уложивъ трупъ, Лобановъ перевернулъ его ничкомъ, лицомъ къ землѣ, и прикрылъ его разбитую голову снятой съ Насибулина солдатской фуражкой.
Возвратившись, взяли другой трупъ, также отнесли на улицу и положили невдалекѣ отъ калитки этапнаго двора... Ослабѣвъ и потерявъ силы, Лобановъ присѣлъ на крыльцѣ, приказавъ товарищу стащить на улицу еще одного мертваго арестанта. Насибулинъ, схвативъ трупъ за ноги, понесъ его на спинѣ. Руки мертвеца повисли и поволоклись по полу. На крыльцѣ татаринъ споткнулся, сходя со ступенекъ, и упалъ на Лобанова вмѣстѣ съ трупомъ. Очутившись на землѣ подъ трупомъ, весь въ холодномъ поту, Лобановъ едва не лишился сознанія. Превозмогши кое-какъ страхъ, они съ Насибулинымъ распредѣлили остальные трупы группами въ зданіи и во дворѣ этапа.
Кончивъ эту инсценировку мертвецовъ къ слѣдствію, Лобановъ распорядился сбить прикладами запоры со всѣхъ дверей... Громъ и трескъ раздались въ этапѣ. Въ ушахъ Лобанова они отдавались съ удесятеренной силой, точно кононада среди мертвецовъ. Но едва останавливались ихъ руки, сразу наступала такая тишина смерти, что становилось еще страшнѣе, чѣмъ среди стука прикладовъ и треска разбиваемыхъ пробоевъ. Работая надъ пробоями, они то и дѣло выбѣгали на улицу убѣдиться, что ихъ никто не слышитъ, что за ними никто не слѣдитъ. Въ объятіяхъ этого страха и передъ мертвыми и передъ живыми они суетились, точно мыши, захваченныя мышеловкой.
Когда же они все-таки справились съ запорами и должны были уходить, Лобанова вдругъ опять потянуло въ этапъ, опять ему почудилось, что въ немъ есть кто-то живой помимо ихъ. Тогда онъ снова сталъ съ коптящею лампой въ рукѣ осматривать мертвецовъ, пробовалъ рукой ихъ холодныя тѣла, засматривалъ въ ихъ неподвижныя, недоумѣнныя мертвыя лица... Съ нихъ глядѣли на него остановившіеся глаза, кривые, перекошенные рты,-- и только. Живыхъ не было... Наконецъ, и эта скверная возня трусливаго заметанія слѣдовъ была, казалось, закончена. Лобановъ, совсѣмъ уже овладѣвшій собой, занялся дѣловымъ точнымъ подсчетомъ числа убитыхъ и бѣжавшихъ, необходимаго для рапорта по начальству, и перебиралъ въ мозгу имена и фамиліи покойниковъ, которыхъ онъ столько разъ живыми перекликалъ на утреннихъ и вечернихъ повѣркахъ. Какъ вдругъ его сознаніе съ новой силой пронизала мысль, что, кромѣ нихъ, еще кто-то живой есть, въ этапѣ. Опять его ушамъ послышался какой-то скрытый шорохъ... Потерявшись, онъ снова въ страхѣ выскочилъ на дворъ. И снова, овладѣвъ собой, онъ рѣшительно вошелъ въ арестантскую камеру, поставилъ лампу-коптилку на полъ и на колѣняхъ на четверенькахъ сталъ ползать по лужамъ крови и осматривать пространство подъ нарами.
Тамъ подъ нарами, въ углу, у стѣны, лицомъ къ нему лежалъ живой Стась. Все его тонкое, дѣтское тѣло прилипло къ стѣнѣ, а глаза горѣли, смотря въ упоръ на Лобанова. Увидѣвъ Стася, онъ застылъ на мѣстѣ. Потомъ вдругъ онъ почувствовалъ себя какъ-будто очнувшимся отъ забытія. Вмѣсто страха въ душѣ стояла тяжелая, невыносимая боль, было нестерпимо жаль и себя и Стася.
-- Вылѣзай! Скорѣй вылѣзай! Не трону,-- прошепталъ ему Лобановъ.
Но Стась не двигался, только дрожащими руками медленно закрылъ лицо своей книжкой Евангелія съ золотымъ крестомъ на крышкѣ.
-- Вылѣзай!..-- заоралъ на него Лобановъ дикимъ голосомъ, чувствуя, что имъ снова овладѣваетъ то состояніе, въ которомъ онъ съ наслажденіемъ изступленія убивалъ арестантовъ.
-- Вылѣзай! Вылѣзай! Вылѣзай сейчасъ!-- грозно, повелительно кричалъ, что было мочи, Лобановъ, какъ будто думалъ, что Стась его не слышитъ.
Стась все-таки не двигался, молчалъ, только скорчился и ляскалъ зубами.