-- Всякая душа жить хочетъ,-- спокойно замѣтилъ пожилой мужикъ, съ рѣзкой просѣдью въ бородѣ.
Затѣмъ пришелъ староста и съ нимъ человѣкъ двадцать крестьянъ. Молча, въ тишинѣ, они свалили трупы и молча зарыли, пыхтя и шурша лопатами и гремя объ нихъ комьями земли. И подъ этой глинистой, тяжелой, сухой, мерзлой землей, въ этой общей могилѣ нашли свой вѣчный покой сразу двадцать два человѣка.
По наряду отъ деревни пришли три женщины, вымыли полъ и нары въ этапномъ зданіи. А черезъ два дня оно уже вновь приняло въ свои стѣны партію живыхъ арестантовъ, транспортировавшихся въ обратномъ направленіи. Съ приходомъ живой партіи, ѣдкая тюремная вонь, шумъ, гамъ, лязгъ кандаловъ, общій хаосъ тюремныхъ звуковъ, раздирающихъ слухъ, и суматоха арестантской жизни снова наполнили его и какъ будто прогнали страшныя, витавшія еще, казалось, въ немъ тѣни его недавнихъ мучениковъ-жильцовъ. Но кровь ушедшихъ въ вѣчность, прилипшая мутными пятнами на стѣнахъ, на полу, на нарахъ, мучила живыхъ арестантовъ холодомъ могилы, и страшно имъ было, ночевать въ этомъ зданіи, чувствуя себя въ немъ, точно въ чужомъ гробу.
IX.
Въ то самое время, когда внезапно подступившая насильственная смерть оборвала страданія оставшихся въ этапѣ арестантовъ, для тѣхъ одиннадцати, что бѣгствомъ изъ него спасли свою жизнь, страданія только начинались.
Пьяный Коврыга, убѣгая къ лѣсу, былъ настигнутъ другимъ каторжаниномъ по фамиліи Макаровымъ, имѣвшимъ 10 лѣтъ каторги за убійство невѣрной жены. Очутившись ночью вдвоемъ въ лѣсу, они согласились держаться вмѣстѣ, хотя раньше всегда враждовали. Первые чаоа три они шли и бѣжали, что было силъ, вдоль опушки, прислушиваясь, страшась возможной погони. Когда замѣтили, что слабѣютъ, они безъ дороги стали пробираться въ гущу лѣса. Забравшись въ него такъ далеко, что не было слышно нигдѣ собачьяго лая, они свалились отдыхать. И тотъ и другой, убѣгая, захватили свой ситный хлѣбъ, лежавшій ночью подъ головами, но оба на-бѣгу потеряли коты, и ихъ ноги, опухшія и сбитыя, жестоко страдали. Кое-какъ они развели костеръ, согрѣлись, но уснуть не могли отъ страха погони, отъ боли въ ногахъ, отъ холода. Собравшись снова съ силами, они бросили горѣвшій костеръ и пошли, стараясь держаться у опушки лѣса. Такъ они проплутали по лѣсу три ночи и два дня, то подвигаясь впередъ, то прячась въ гущу лѣса, разводя тамъ костры, кое-какъ согрѣваясь у нихъ и отдыхая. Пока былъ хлѣбъ, ихъ силы поддерживала страстная надежда уйти, вырваться на волю, и они шли, несмотря на онѣмѣвшія отъ боли ноги и отчаянныя страданія отъ холода во всѣхъ костяхъ, въ головѣ, въ зубахъ.
Но на третій день пришлось голодать...
Когда стемнѣло, они пошли на огни деревни, которая оказалась вблизи. Хозяева первой съ краю избы, хотя пригрозили было имъ связать и донести начальству, однако, пустили обогрѣться, дали хлѣба и сообщили, что по всему тракту дано знать о розыскѣ бѣжавшихъ изъ Богандинки, что для поимки ихъ изъ города прислана цѣлая рота солдатъ.
Головы ихъ болѣли, ноги отнимались, не оставалось уже ни силъ, ни надежды, но угроза быть пойманными такъ показалась страшна, что они опять ушли въ лѣсъ... Ночью снова зажгли костеръ, уснули. Но насталъ день, и костеръ пришлось погасить изъ страха быть найденными по дыму. Опять начались мученія и отъ холода и отъ голода. Силы истощились, сталъ одолѣвать страхъ погибнуть, замерзнуть, наступила такая усталость, что въ душѣ ничего не оставалось, кромѣ непреодолимаго стремленія къ сну, къ покою. Утромъ, 2-го октября, они не выдержали, и, еле двигаясь, выбрались на опушку и пошли опять къ деревнѣ за хлѣбомъ и пріютомъ. Едва они вышли изъ лѣсу, какъ ихъ замѣтили. На опушку выскочилъ солдатъ и что-то грозно закричалъ. Оглянувшись, они увидѣли шагахъ въ двухстахъ отъ себя крестьянина и солдата, который цѣлился въ нихъ и что-то имъ кричалъ. Они оба грохнулись на колѣни, подняли руки вверхъ, чтобы показать, что сдаются. Тѣ, осторожно держа ружья наготовѣ, подошли, обыскали и погнали ихъ впереди себя къ деревнѣ. Но вдругъ на опушку выскочилъ изъ лѣсу другой солдатъ и прицѣлился. Бѣглецы повторили тотъ же маневръ съ паденіемъ на колѣни. Ихъ конвоиры въ испугѣ дѣлали солдату знаки, чтобы не стрѣлялъ. Но солдатъ ошалѣлъ отъ остраго чувства охотника, вдругъ увидѣвшаго дичь, которую онъ тщетно искалъ, и прежде чѣмъ опомнился, и понялъ, въ чемъ дѣло, далъ выстрѣлъ. Раненый въ животъ Макаровъ сначала присѣлъ, затѣмъ свалился. Стрѣлявшій солдатъ бросился къ нему, смущенный, разстроенный и испуганный тѣмъ, что онъ сдѣлалъ. Всѣ вмѣстѣ осмотрѣли рану. Всѣмъ было ясно, что Макарову больше не жить, но всѣ постарались его успокоить. Потомъ Коврыга взвалилъ стонущаго, смертельно раненаго товарища къ себѣ на плечи и понесъ его въ деревню подъ конвоемъ двухъ солдатъ и крестьянина, поддерживавшихъ его за руки и ноги.
Машурьянцъ, очнувшись въ лѣсу отъ экстаза, въ который его привело внезапно нахлынувшее ощущеніе свободы. тотчасъ же впалъ въ отчаяніе. Въ легкой рубашкѣ, готовый плакать отъ холода, безпомощности и одиночества, онъ началъ кричать и звать на помощь Гуржія. И тотъ услышалъ его, отыскалъ и повелъ съ собою. Утромъ слѣдующаго же дня они вмѣстѣ явились въ деревню Гнѣздилово и попросились обогрѣться также въ первый домъ съ краю деревни. Ихъ не пустили. Они зашли во второй. Хозяинъ, старый мужикъ, сжалился, увидѣвъ ихъ, и пропустилъ въ кухню. Тѣмъ временемъ, его сосѣдъ, къ которому они заходили, сбѣгалъ сказать старостѣ. Пришли мужики гурьбой и арестовали обоихъ.