Еще двое убѣжавшихъ каторжанъ утромъ слѣдующаго дня явились арестовываться къ сельскимъ властямъ: старостѣ и писарю деревни Курской. Разыскивая старосту, онк застали его въ лавкѣ, гдѣ собрались уже мужики узнать подробности Богандинскаго побѣга. Ихъ связали и побили. Потомъ староста накормилъ и обогрѣлъ ихъ въ своемъ домѣ изъ опасенія, что они убѣгутъ изъ сборной избы, а онъ будетъ отвѣчать за это, и отправилъ ихъ, крѣпко связанными веревками, съ десятскими въ городъ.
Изъ всѣхъ одиннадцати одинъ лишь Савка былъ такъ выносливъ, такъ находчивъ и такъ удачливъ, что ему удалось скрыться. Или, быть можетъ, онъ замерзъ гдѣ-нибудь въ лѣсу или погибъ отъ голода, предпочитая смерть на "волѣ", въ лѣсу, обращенію за помощью къ людямъ, сопряженному съ рискомъ каторги, неволи или казни.
Макаровъ умеръ въ тотъ же день, когда былъ раненъ.
Девять остальныхъ по разныхъ проселочнымъ дорогамъ, но съ одинаковыми физическими и нравственными страданіями были доставлены въ губернскую тюрьму, и здѣсь всѣ вновь соединены въ той общей камерѣ съ однимъ окномъ по прозванію "смертной", въ которой ихъ засталъ передъ судомъ ихъ защитникъ Брагинъ.
X.
Конвойный Тараненко тихо, безропотно умеръ въ домѣ старосты во время допроса его жандармскимъ ротмистромъ, производившимъ дознаніе. Когда ему предлагали вопросы о дѣлѣ, онъ, безучастно, медленно открывая глаза, какъ будто это движеніе вѣкъ было ему необычайно трудно, также безучастно смотрѣлъ на спрашивающихъ и не то неслышно стоналъ, не то тихо, какъ шелестъ, шепталъ: "Да-а... Да...-- а...-- а". Затѣмъ Тараненко затихъ и угасъ подъ скрипъ пера, заносившаго на бумагу то, о чемъ его спрашивали, угасъ такъ тихо, что никто не замѣтилъ момента его смерти. Женщины обмыли его тѣло, одѣли въ бѣлые холщевые штаны и рубаху и уложили въ тесовый гробъ деревенской работы. Солдаты же помѣстили гробъ съ простыя сани и на обывательской подводѣ отправили въ губернскій городъ, гдѣ стоялъ ихъ полкъ. Конвойный рядовой Любихинъ, по распоряженію Лобанова, сопровождалъ его, неся за обшлагомъ на рукавѣ шинели бумаги съ донесеніемъ о смерти Тараненко. До города пришлось ѣхать 70 верстъ. Ѣхали два дня, такъ какъ плелись шагомъ, мѣняя обывательскую лошадь и ямщика въ каждомъ селѣ. Почти всю дорогу, спасаясь отъ холода, Любихинъ шелъ пѣшкомъ за гробомъ товарища и безпокойно толковалъ, а когда слишкомъ уставалъ, то даже иногда плакалъ отъ тоски, отъ озноба въ тѣлѣ, отъ жалости къ себѣ.
Хоронили же Тараненку очень парадно, съ военной музыкой. На похоронахъ былъ весь полкъ, съ командиромъ, со всѣми офицерами. Пріѣхалъ на похороны и губернаторъ, очень важный человѣкъ, съ русыми бакенбардами, въ треуголкѣ. Подъ печальную, значительную музыку похороннаго марша процессія вытянулась по улицѣ, медленно двигаясь къ кладбищу. По бокамъ по деревяннымъ тротуарамъ, съ любопытствомъ смотря на блестящія трубы оркестра, прикованныя ихъ звуками, шли густыя группы городскихъ мальчугановъ и любопытныхъ.
Изъ всѣхъ оконъ, отъ всѣхъ воротъ ее провожали глаза обывателей, мужчинъ и женщинъ, старыхъ и молодыхъ. За нарядной группой офицеровъ и чиновниковъ слѣдовала длинная вереница экипажей съ дамами и городской публикой. Впереди, когда умолкла музыка, пѣлъ архіерейскій хоръ. Слушая его, старики и старухи, постоянные посѣтители всѣхъ большихъ похоронъ, умилялись и завидовали тому, какъ хорошо удалось умереть этому солдату. Совершавшій отпѣваніе архіерей произнесъ въ церкви рѣчь, въ которой постоянно повторялъ слова "враги" и "отечество", и въ концѣ сказалъ, что Тараненко исполнилъ свой долгъ передъ Богомъ, передъ людьми и передъ родиной, и что за это ему будутъ прощены всѣ грѣхи, и сотворена вѣчная память.
Когда вышли изъ церкви, полковой командиръ вызвалъ изъ густыхъ рядовъ солдатъ Лобанова и подвелъ къ губернатору. Губернаторъ, высокій человѣкъ, посмотрѣлъ на него, не поворачивая головы, сбоку и чрезъ бакенбарды и назвалъ его молодцомъ.
Лобановъ тихо отвѣтилъ ему: "Радъ стараться!" -- какъ отвѣчалъ въ Богандинкѣ ротмистру.