-- О тебѣ тоже доложено, и ты тоже получишь награду,-- поощрилъ его губернаторъ.
-- Радъ стараться!-- опять повторилъ Лобановъ.
Не зная, что ему дальше дѣлать, онъ пошелъ рядомъ съ губернаторомъ, неестественно держа руки вдоль ногъ, пока командиръ полка не сказалъ ему стать въ ряды.
Черезъ мѣсяцъ послѣ этого въ полку былъ парадъ. Служили благодарственный молебенъ, а послѣ молебна командиръ полка прочелъ передъ фронтомъ бумагу, въ которой была объявлена благодарность Лобанову, всему конвою и офицерскому составу полка, ихъ воспитавшему.
По поводу этого событія солдаты были освобождены на три дня отъ занятій, ихъ лучше кормили въ эти дни -- въ обѣдъ давали по крышкѣ водки. Въ офицерскомъ же собраніи, убранномъ флагами и гирляндами хвои, былъ по этому случаю балъ, на которомъ до глубокой ночи играла музыка, были танцы, а за ужиномъ командиромъ полка былъ произведемъ сборъ пожертвованій на памятникъ на могилѣ Тараненко. Такъ ликвидировано было это дѣло въ полку, гдѣ служилъ Лобановъ.
Лобанову же долго еще приходилось разсказывать о Богандинскомъ дѣлѣ.
И онъ всегда разсказывалъ о немъ одно и то же, но не то, что было въ дѣйствительности, а то, что ему казалось, должно было быть, и что онъ показывалъ о дѣлѣ прокурору, слѣдователю и жандармскимъ властямъ. И то, что онъ разсказывалъ, было совсѣмъ не страшно ни ему, ни слушателямъ, потому что этого не было. Вспоминать же о дѣйствительно случившемся ему всегда было тяжело и жутко, и онъ сознательно гналъ отъ себя эти воспоминанія.
Оставаясь наединѣ съ самимъ собой, первое время онъ всегда чувствовалъ себя нехорошо и тревожно и успокаивался только на томъ, что теперь все кончено, а скоро и совсѣмъ пройдетъ, забудется. Мысли глубокой, твердой мысли, которая могла бы его примирить со случившимся и съ его ролью въ немъ, у Лобанова не было. Онъ просто ждалъ избавленія отъ жившей въ немъ тревоги въ убѣжденіи, что она уйдетъ куда-то съ глубину времени, и сама исчезнетъ.
Но по ночамъ, когда онъ не владѣлъ собой, случалось, что ему снились убитые, и онъ просыпался со страхомъ, весь потрясенный сномъ. Сонъ всегда кончался на одномъ и томъ же видѣніи: живой, здоровый и милый Стась, сидя на нарахъ въ этапѣ, придвигался къ Лобанову и, по-товарищески обнимая его за плечо, просился пойти погулять по деревнѣ... Лобановъ хотѣлъ вырваться, но не было силъ, а Стась не пускалъ и все ближе и ближе придвигалъ къ нему свои дѣтскіе глаза. Очнувшись отъ кошмара, Лобановъ чувствовалъ невыносимую душевную боль, отъ которой некуда было дѣться. Но для успокоенія вновь являлась надежда, что будетъ судъ, покончитъ все, а вслѣдъ за нимъ все нераскрытое погибнетъ и въ душѣ Лобанова. Затѣмъ наступалъ день, и на людяхъ все въ его внутренней жизни какъ будто шло по-старому.
-- Случилось и ушло назадъ,-- думалъ онъ,--все равно ничего не поправишь.