Предсѣдатель предложилъ Гуржію отвѣтить на эти вопросы. Гуржій всталъ, но, не понявъ вопросовъ, смутившись отъ тона прокурора, растерянно стоялъ и молчалъ, безпомощно глядя на предсѣдателя. И среди этого молчанія Брагинъ почувствовалъ, что снова нависла надъ подсудимыми, надъ судомъ, надъ нимъ и, вѣроятно, надъ всѣми въ залѣ, кромѣ сидѣвшихъ близко другъ къ другу секретаря и прокурора, та самая жестокая, холодная моральная тяжесть, которая бросила, его въ дрожь при чтеніи обвинительнаго акта. И опять Брагинъ услышалъ сзади себя сухой, тихій перезвонъ цѣпей на рука.хъ подсудимыхъ.
-- Разскажите, какъ вы взяли ружье,-- спокойно спросилъ предсѣдатель.
-- Какъ взяли? Да такъ. Въ конвойной камерѣ никого, не было, вошли и взяли...
И опять всѣ въ залѣ, какъ показалось Брагину, почувствовали облегченіе.
Затѣмъ, по приказу предсѣдателя, были введены свидѣтели. Цѣлой толпой они загородили судейскій столъ. Пока предсѣдатель поименно перекликивалъ ихъ, провѣрялъ, опрашивалъ, нѣтъ ли среди нихъ родныхъ подсудимыхъ, предупреждалъ о святости присяги и грозилъ имъ строгимъ наказаніемъ отъ Бога, отъ закона и отъ людей за ложныя показанія на судѣ, Брагинъ привсталъ и отыскалъ глазами въ толпѣ Черницкато, котораго не видѣлъ съ утра, и глазами же поздоровался съ нимъ.
Черницкій пришелъ въ судъ почти такъ же рано, какъ и Брагинъ, но едва онъ явился, какъ дежурный офицеръ отвелъ его въ маленькую комнату при буфетѣ полкового собранія, гдѣ обычно солдаты ставили самовары и мыли во время баловъ посуду. Офицеръ приказалъ Черницкому находиться въ ней безотлучно, ни съ кѣмъ не сообщаясь. Сдѣлано это было по просьбѣ прокурора, которому еще наканунѣ посовѣтовали это ротмистръ и слѣдователь, чтобы, какъ они говорили, Черницкій не могъ повліять на свидѣтельскія показанія конвойныхъ солдатъ, если бы передъ допросомъ они проводили время вмѣстѣ съ нимъ.
Когда Черницкій уходилъ изъ камеры отъ Лобанова, ничего не добившись, его охватили смѣшанныя чувства вмѣстѣ и страха, и жалости, и негодованія. Страхъ обнималъ душу при мысли, что они невинно будутъ казнены. По-дѣтски до горячихъ слезъ ему было жаль и ихъ, и несчастнаго, по его убѣжденію, Лобанова, губившаго и себя и свою совѣсть. Въ то же время, его разбирала активная ненависть и негодованіе и противъ Лобанова съ совершенными имъ звѣрствами, съ его клеветой на невинныхъ, и противъ тѣхъ, кто не хотѣлъ, какъ онъ думалъ, разобраться въ ихъ дѣлѣ, и тащилъ ихъ на висѣлицу. Все это вмѣстѣ тѣснилось и путалось въ его сознаніи въ одинъ общій жестокій хаосъ смѣшанныхъ чувствъ и мыслей, въ которыхъ онъ долго не могъ разобраться, и отъ которыхъ онъ болѣзненно тосковалъ и мучился, не зная, что ему дѣлать. Его состояніе было похоже на настроеніе вѣрующихъ говѣльщиковъ, подростковъ-дѣтей, на страстной недѣлѣ, когда они въ первый разъ въ жизни въ чистый четвергъ у вечерней службы слушаютъ сознательно чтеніе Евангелія о страстяхъ Господнихъ, и душу охватываетъ горячая, любовная, мучительная и сладостная жалость къ Христу и трепетный страхъ, и горе за его тѣлесныя и душевныя муки, и негодованіе къ гонителямъ, и безсильный ужасъ предъ роковой неизбѣжностью его смерти. Но кончается чтеніе описаніемъ свершившейся казни, и все это тонетъ въ умиленіи предъ твердостью Христа, передъ его безмѣрной любовью къ людямъ, даже къ своимъ гонителямъ, и въ радостной вѣрѣ въ его непремѣнное воскресеніе. Нѣчто подобное этому дѣтскому настроенію вѣры въ спасеніе и умиленія предъ непремѣнной побѣдой правды въ этомъ дѣлѣ создалось и въ душѣ Черницкаго, когда онъ подавилъ въ себѣ озлобленіе къ Лобанову и ясно до очевидности и ярко и точно почти до галлюцинацій представилъ себѣ все, что онъ разскажетъ въ судѣ о происшедшемъ на этапѣ. Ему стала казаться нелѣпой мысль, что этому разсказу могутъ не повѣрить судьи. Сидя въ одиночествѣ въ изоляціонной комнатѣ, ожидая съ минуты на минуту, что его позовутъ разсказывать, какъ было дѣло, чуждый всеіму тяжелому и условному, что было и дѣйствовало на всѣхъ въ судебномъ залѣ, Черницкій въ своей комнатѣ дошелъ на время почти до незлобиваго состоянія святости въ умиленіи предъ непремѣннымъ раскрытіемъ выношенной въ его сознаніи правды объ этомъ дѣлѣ и въ глубокой вѣрѣ въ спасеніе чрезъ нее жизни всѣхъ подсудимыхъ.
Когда Лобановъ и всѣ другіе свидѣтели, принимая присягу, всѣ по-очереди подходили и цѣловали на аналоѣ раскрытыя слова Евангелія и золотой крестъ, Черницкій стоялъ въ сторонѣ, такъ какъ прокуроръ отвелъ его отъ присяги, какъ свидѣтеля, лишеннаго по суду всѣхъ правъ состоянія.
Онъ находился близко къ Брагину и опять, встрѣтившись съ нимъ взглядомъ, посмотрѣть на него ясными, дружескими и даже, какъ показалось Брагину, радостными и нѣсколько странными, безумными глазами.
Послѣ присяги, по приказанію генерала, изъ свидѣтелей въ залѣ остался одинъ Лобановъ, и когда двери зала закрылись за послѣднимъ ушедшимъ свидѣтелемъ, Лобановъ началъ свое показаніе.